Форум »
Филология »
Герменевтика и феноменологическая критика »
Герменевтика »
010 Постструктурализм
Ролан Барт
Это форум для студентов вуза.
Участие сторонних пользователей
не предусмотрено.
|
010 Постструктурализм - Форум
|
010 Постструктурализм
| |
| readeralexey | Дата: Среда, 22.10.2025, 17:21 | Сообщение # 1 |
 Генерал-лейтенант
Группа: Администраторы
Сообщений: 613
Статус: Offline
| Какие два (или три) периода можно выделить в творчестве Р. Барта?
Что значит, по Барту, что литература "символична"?
В чем различие, по Барту , литературной критики и "науки о литературе" ("Критика и истина", 1966)?
Каково, по Барту, средство преодоления "банальности", неизбежной при пользовании языком (особенно языком литературы)?
Что такое, по Барту, "текст" и "произведение"?
Что такое, по Барту, "письмо" и "чтение"?
Прокомментируйте:
«Критика не есть наука. Наука обсуждает смыслы, критика их производит». «Следовательно, нужно будет распрощаться с мыслью, что наука о литературе сможет указать, какой именно смысл следует придавать произведению: она не станет наделять, ни даже обнаруживать в нем никакого смысла; она станет описывать логику порождения любых смыслов таким способом, который приемлем для символической логики человека, одобно тому как фразы французского языка приемлемы для "лингвистического" чутья французов». (Барт)
«Литературно-критический аспект старой системы это интерпретация, иными словами, операция, с помощью которой игре расплывчатых или даже противоречивых видимых форм придается определенная структура, приписывается глубинный смысл, дается "истинное" объяснение. Вот почему интерпретация мало-помалу должна уступить место дискурсу нового типа; его целью будет не раскрытие какой-то одной, "истинной" структуры» но установление игры множества структур <...>; говоря точнее, объектом новой теории должны стать сами отношения, связывающие эти сочетающиеся друг с другом структуры и подчиняющиеся неизвестным пока правилам» (Барт).
«Литературная наука ни в коем случае и никоим образом не может владеть последним словом о литературе» (Барт).
*
[Г. К. Косиков в связи с Бартом]:
В самом деле, неизмеримо легче выразить неподдельное сочувствие другу, потерявшему близкого человека, при помощи живого жеста, взгляда, интонации, нежели сделать то же самое, написав ему «соболезнующее письмо»: попытавшись словесно воплотить самую искреннюю, самую спонтанную эмоцию, мы с ужасом убедимся, что из-под пера у нас выходят совершенно условные, «литературные» фразы; попробовав же отказаться от литературной велеречивости, перебрав для этого все возможные варианты словесного выражения, мы, вероятно, в конце концов придем к выводу, что адекватнее всего наше чувство можно передать при помощи одного-единственного слова, которое ему и соответствует: «Соболезную»; беда лишь в том, что подобная лапидарность все равно не спасет нас от «литературы», ибо несомненно будет воспринята как одна из условных «масок» — маска «холодной вежливости», достойная разве что стиля официальной телеграммы, а «телеграфный стиль», как известно, — это ведь тоже своего рода «литература».
В любом случае получается, что, пользуясь языком, мы обречены как бы «разыгрывать» собственные эмоции на языковой сцене: в известном смысле можно сказать, что не мы пользуемся языком, а язык пользуется нами, подчиняя какому-то таинственному, но властному сценарию. «Тайна», впрочем, давно раскрыта и заключается она в том, что никакая непосредственность посредством языка невозможна в принципе потому, что по самой своей природе язык всегда играет опосредующую роль: он вообще не способен «выражать» чего бы то ни было («выразить» боль или радость можно только инстинктивным криком или, на худой конец, междометием), он способен только называть, именовать. Специфика же языковой номинации в том, что любой индивидуальный предмет (вещь, мысль, эмоция) подводится под общие категории, а последние вообще не умеют улавливать и удерживать «интимное», «неповторимое» и т. п. Будучи названа, любая реальность превращается в знак этой реальности, в условную этикетку, под которую подходят все явления данного рода: номинация не «выражает», а как бы «изображает» свой предмет.
Язык, таким образом, выполняет двойственную функцию: с одной стороны, среди всех семиотических систем он является наиболее развитым средством общения, контакта с «другим»; только язык дает индивиду полноценную возможность объективировать свою субъективность и сообщить о ней партнерам по коммуникации; с другой стороны, язык предшествует индивиду, преднаходится им; до и независимо от индивида он уже определенным образом организует, классифицирует действительность и предлагает нам готовые формы, в которые с неизбежностью отливается всякая субъективность. Парадоксальным образом, не вынеся одиночества и решившись доверить «другим» свои, быть может, самые сокровенные «мысли и чувства», мы тем самым отдаем себя во власть системы языковых «общих мест», «топосов» — начиная микротопосами фонетического или лексического порядка и кончая так называемыми «типами дискурса». Мы становимся добровольными пленниками этих топосов, которые в прямом смысле слова делают у-топичной (а-топичной) всякую надежду личности прорваться к «своей» эмоции, к «своему» предмету, к «своей» экспрессии («...экспрессивность — это миф; экспрессивность на деле — это всего лишь условный образ экспрессивности»).
Дело еще более усложнится, если мы рассмотрим язык не только в его денотативном, но и в его коннотативном измерении, которому и принадлежит литература. Всякий человек имеет дело с уже «оговоренным» словом, но писатель вынужден прибегать к такому слову, «оговоренность» которого как бы узаконена и кодифицирована тем социальным институтом, который представляет собой «литература»: над системой языковых топосов литература надстраивает систему своей собственной топики — стилевой, сюжетной, композиционной, жанровой и т. п.; она сама есть не что иное, как исторически подвижная совокупность «общих мест», из которых, словно из кирпичиков, писатель вынужден складывать здание своего произведения. Разумеется, эти «общие места» способны к филиациям и трансформациям, способны вступать в самые различные контакты друг с другом, образовывать зачастую непредсказуемые конфигурации, и все же любая из подобных конфигураций, даже самая оригинальная, впервые найденная данным автором, не только представляет собой индивидуализированный набор готовых элементов, но и, что самое главное, немедленно превращается в своеобразный литературный узус, стремящийся подчинить себе даже своего создателя (не говоря уже о его «последователях» и «подражателях»).
Именно потому, что «топосы» и «узусы» заданы писателю и к тому же отягощены множеством «чужих» социально-исторических смыслов, Барт — на первый взгляд, парадоксальным образом — называет литературу «языком других» — языком, от которого писатель не в силах ни скрыться, ни уклониться, ибо он добровольно избрал его средством «самовыражения». Являясь «языком других», литература одновременно оказывается и точкой пересечения различных видов социального «письма», и одним из его типов. Подобно тому как в обыденной коммуникации индивид лишь «изображает» на языковой сцене свою субъективность, так и писатель обречен на то, чтобы «разыгрывать» на литературной сцене свое мировидение в декорациях, костюмах, сюжетах и амплуа, предложенных ему социальным установлением, называемым «литературным письмом».
(Г. К. Косиков в связи с Бартом)
*
«Да, сегодня я вполне могу избрать для себя то или иное письмо <...> — притязнуть на новизну или, наоборот, заявить о своей приверженности к традиции; но все дело в том, что я неспособен оставаться свободным и дальше, ибо мало-помалу превращаюсь в пленника чужих или даже своих собственных слов» (Барт Р. "Нулевая степень письма").
«"Спонтанность", о которой нам обычно толкуют, является на самом деле верхом условности: это тот самый окаменевший, совершенно готовый язык, который обнаруживается у нас прямо под рукой в тот самый момент, когда мы вознамериваемся говорить "спонтанно"» (Барт Р. "Драма, поэма, роман").
«Язык-противник — это язык, перегруженный, загроможденный знаками, износившийся во множестве расхожих историй, "насквозь предсказуемый"; это мертвый язык, омертвевшее письмо, раз и навсегда разложенное по полочкам, это тот избыток языка, который изгоняет повествователя из собственного "я" <...>; короче, этот враждебный язык есть сама Литература, не только как социальный институт, но и как некое внутреннее принуждение, как тот заранее заданный ритм, которому в конечном счете подчиняются все случающиеся с нами "истории", ибо пережить нечто <...> — значит тут же подыскать для собственного чувства готовое название» (Барт, «Драма, поэма, роман»)
«Таким образом, в языке, благодаря самой его структуре, заложено фатальное отношение отчуждения. Говорить или тем более рассуждать вовсе не значит вступать в коммуникативный акт (как нередко приходится слышать); это значит подчинять себе слушающего: весь сплошь язык есть общеобязательная форма принуждения». (Барт)
|
| |
|
|
| sophianesterenok | Дата: Понедельник, 10.11.2025, 22:42 | Сообщение # 2 |
 Майор
Группа: Пользователи
Сообщений: 87
Статус: Offline
| Что значит, по Барту, что литература "символична"?
Это значит, что впечатление смысловой глубины литературного текста создается за счет наличия в нем контекста "неявной культуры", то есть знаний и взглядов, которые были бессознательно ассимилированы автором через погружение в его культурный мир и которые незаметно "излучаются" на читателя. Автор может сам не осознавать, что стало объективным содержанием его произведения. Множественность интерпретаций, прочтений произведения является следствием самой его структуры: "символ — это не однозначный образ, это сама множественность смыслов".
+++
A fool takes no pleasure in understanding, but only in expressing his opinion.
|
| |
|
|
| davydenkololita | Дата: Четверг, 13.11.2025, 21:21 | Сообщение # 3 |
|
Сержант
Группа: Пользователи
Сообщений: 27
Статус: Offline
| Цитата «Язык-противник — это язык, перегруженный, загроможденный знаками, износившийся во множестве расхожих историй, "насквозь предсказуемый"; это мертвый язык, омертвевшее письмо, раз и навсегда разложенное по полочкам, это тот избыток языка, который изгоняет повествователя из собственного "я" <...>; короче, этот враждебный язык есть сама Литература, не только как социальный институт, но и как некое внутреннее принуждение, как тот заранее заданный ритм, которому в конечном счете подчиняются все случающиеся с нами "истории", ибо пережить нечто <...> — значит тут же подыскать для собственного чувства готовое название» (Барт, «Драма, поэма, роман»)
Эта мысль чем-то мне близка с ненаучной точки зрения, потому что она подчеркивает необходимость для писателя поиска такого способа изложения мысли, при котором будет очень много "минус-приёмов", но читатель будет хорошо представлять, что именно эти минус-приёмы собой "прикрывают", и как именно зияния должны быть заполнены. По сути, живое письмо и живой язык, если попробовать рассуждать "от обратного" с этой цитатой, это когда автор делает читателя своим "соавтором" и оставляет для него возможность заполнить часть логического и смыслового пространства интерпретациями, как если бы двое строили стену и один бы занимался тем, что клал кирпич (автор), а другой (читатель) -- распределял кладочный раствор интерпретаций. Например, так делает Стерн, так делает Филдинг, -- они ломают ритм, о котором говорит Барт.
+++
|
| |
|
|
|
|
