Форум »
Английская литература »
XIX век »
Чарльз Диккенс »
004_Оливер Твист и другие ранние романы
Это форум для студентов вуза.
Участие сторонних пользователей
не предусмотрено.
|
004_Оливер Твист и другие ранние романы - Страница 2 - Форум
|
004_Оливер Твист и другие ранние романы
| |
| readeralexey | Дата: Пятница, 24.03.2023, 01:55 | Сообщение # 1 |
 Генерал-лейтенант
Группа: Администраторы
Сообщений: 633
Статус: Offline
| Чем "Оливер Твист" (а также "Николас Никльби" и "Мартин Чезлуит") отличается от "Пиквика" в плане поэтики и содержания?
Какова в этих романах концепция общества, природа и масштабы социального зла?
Опишите образ и художественную функцию главного героя в "Оливере Твисте" и других ранних романах.
Объясните обозначение ранних романов как "роман характеров".
Каким образом разрешается конфликт в "Оливере Твисте", "Николасе Никльби"?
Поэтику каких трех жанров прошлых эпох соединяет Диккенс в своих ранних романах? Какую функцию выполняет каждый элемент?
*
Какая социальная тема представлена в романе "Оливет Твист" наиболее ярко (сиротство, работные дома, детский труд, преступность, судопроизводство, благотворительность...)?
Как связан с историей романа "Закон о бедных" 1834 года и философия Томаса Мальтуса и Иеремии Бентама?
Как решается в романе проблема нравственной свободы и принуждения?
Какова диалектика эгоизма и альтруизма в романе? Какое начало является определяющим в жизни общества?
Приведите примеры юмора, иронии, сарказма, сатиры в романе.
Опишите систему персонажей романа "Оливер Твист". Кто герой и антигерой романа?
Каковы особенности изображения ребенка в романе (на примере главного героя)? Какие смыслы, мотивы связаны с Оливером?
Сравните образ Оливера с образами других детей в романе. С образами детей в других романах 19 века (например, Гек Финн). Какова концепция Диккенса детства, человеческой природы?
Какую роль играет в развитии сюжета, а также характеристике героя мотив тайны происхождения Оливера? Есть ли аналогичные сюжетные схемы в предшествующей литературе?
Есть ли персонажи, образы которых строятся по контрасту? Что дает сравнение для характеристики обоих?
Есть в этом раннем романе художественные неудачи, проявляется ли как-то творческая незрелость автора?
Приведите пример удачного соотнесения описания места действия с характером самого действия.
Какова роль собаки Сайкса в развитии сюжета и характеристике персонажа?
Сравните описания состояния Сайкса и Раскольникова после убийства. Мог ли Сайкс покаяться?
Можно ли назвать роман реалистическим? Почему да/нет?
Можно ли назвать роман христианским? Почему да/нет?
Какие принципы отношения к бедным, пути решения проблемы бедности Диккенс косвенно критикует в романе и какие косвенно утверждает как должные?
***
Прокомментируйте:
Я читал десятки книг о ворах: славные ребята (большей частью любезные), одеты безукоризненно, кошелек туго набит, знатоки лошадей, держат себя весьма самоуверенно, преуспевают в галантных интригах, мастера петь песни, распить бутылку, сыграть в карты или кости - прекрасное общество для самых достойных. Но я нигде не встречался (исключая Хогарта) с жалкой действительностью. Мне казалось, что изобразить реальных членов преступной шайки, нарисовать их во всем их уродстве, со всей их гнусностью, показать убогую, нищую их жизнь, показать их такими, каковы они на самом деле, - вечно крадутся они, охваченные тревогой, по самым грязным тропам жизни, и куда бы ни взглянули, везде маячит перед ними большая черная страшная виселица, - мне казалось, что изобразить это - значит попытаться сделать то, что необходимо и что сослужит службу обществу. И я это исполнил в меру моих сил.
(Ч. Диккенс, предисловие к третьему изданию "Оливера Твиста", 1867 г.)
*
В "Пиквике" Диккенс подавил природную тягу к ужасам, в "Твисте" — тягу к смеху. Чад воровского притона навис над повестью, тень Феджина покрыла ее. Освещены только тесные комнатки мистера Браунлоу и Розы Мэйли, и от этого мгла за окнами кажется еще мрачней. По странной и счастливой случайности книгу иллюстрировал не Физ, а Крукшенк, в чьей манере была та судорожная сила, которая, в сущности, определяет преступную душу. Рисунки его мрачны и выразительны; в них есть не только болезненность, но и какая-то низость. В скрюченном теле и страшных глазах приговоренного Феджина ужасен не только смысл, но и техника исполнения. Здесь нет свободы линий, свойственной свободным; штрихи петляют, как затравленный вор. Это не изображение Феджина — это его работа.
Среди жутких и зловещих рисунков есть один, четкий и черный, который пропитан мучительной, подчас невыносимой поэзией повести. Оливер спит у открытого окна в доме одного из своих добрых покровителей. А за окном, такие большие, словно они тут, рядом, стоят Феджин и отвратительный Монкс и глядят на него; лица их гнусны и темны и нарисованы в истинно дьявольском духе. Сама низость этих ужасов ужасна; сама картонность двух злодеев доказывает как будто, что они много хуже злодеев обыкновенных.
Эти огромные бесы в окне передают, как я уже говорил, всю суть романа: ощущение, что воры — бесовское воинство, обрыскавшее небо и землю в поисках детской души и осадившее дом, где ее приютили. Вообще же Диккенс и Крукшенк не очень похожи. В художнике было что-то болезненное; писатель, при всей своей чувствительности, болезненным не был. Как Стивенсон, как любой мальчишка, он просто любил жуткие, кровавые истории о черепах, о виселицах, обо всем том, что страшит, а не печалит. Я до сих пор со свирепой радостью вспоминаю, как читал в детстве о бегстве Сайкса, особенно о неотступном голосе разносчика, повторявшего неумолимо до безумия: "Вывожу пятна, жирные пятна, грязные пятна, кровяные пятна", пока несчастный беглец не взвыл от ужаса. Для этой мальчишеской смеси жажды и отвращения есть хорошая поговорка: "напичкаться ужасами". Диккенс пичкал самого себя ужасами, как пудингом. Он пичкал себя ими потому, что был бодр и мог переварить что угодно. Самый простодушный и здоровый школьник на свете — Трэдлс — изрисовал свои книги скелетами.
(Г. К. Честертон. "Чарльз Диккенс")
"Ну и ну! Какие сказки рассказывают нам эти романисты! Боз, хорошо знающий жизнь, понимает, что его мисс Нэнси абсолютно неправдоподобный и насквозь вымышленный образ. Она так же похожа на любовницу вора, как пастушка Геснера на настоящую крестьянскую девушку. Он не осмеливается сказать правду об этих молодых женщинах. Разумеется, у них есть добродетели, как и у всех других людей, и более того - их положение порождает такие добродетели, которых нет у других женщин, но об этих добродетелях художник, правдиво изображающий человеческую природу, не вправе рассказывать; и если он не может обрисовать человеческий характер во всей его полноте, он не имеет права ограничиваться одной или двумя привлекательными чертами, а потому было бы лучше, если бы он вовсе воздержался от описания подобных личностей. Нынешняя французская литература насквозь фальшива и по большей части никуда не годится именно в силу этого заблуждения - писатели делают привлекательными разных монстров и (не говоря уже о пристойности и морали) эти образы не имеют ничего общего с действительностью."
(Уильям Мейкпис Теккерей. "Как из казни устраивают зрелище")
"Около миллиона голодных рабочих поднялись, вышли на улицу - и остановились. Что же еще было им делать? Обиды и жалобы этих людей были горьки, невыносимы, их гнев в то же время справедлив; но кто послужил причиной этих жалоб и от кого ждать помощи? У нас есть враги, но мы не знаем, кто они и что они; у нас есть друзья, но мы не знаем, где они. Как же нам быть: напасть ли на кого-нибудь, застрелить ли кого-нибудь или самим погибнуть от чьей-нибудь пули? О, если бы этот проклятый невидимый оборотень, который незримо высасывает кровь нашу и кровь наших близких, только бы принял образ, пусть он явился бы перед нами гирканским тигром, бегемотом хаоса, самим сатаной, пусть это будет какой угодно образ, лишь бы мы могли увидеть его, лишь бы мы могли его схватить!"
(Т. Карлайл. "Past and Present". 1843)
"Буржуазная действительность преображается. Она мрачна, чудовищна, но не мелка, не ничтожна, в ней есть величие, отталкивающее и притягательное. Даже пошлость и грязь импонируют своей колоссальностью. Вожделения и страсти по-торгашески низменны, но по-шекспировски грандиозны. Гнусная борьба из-за золота и наслаждений превращается в сражение гигантов, банальные мещанские несчастья - в античные трагедии."
(В. Р. Гриб. Художественный метод Бальзака // Избр. работы, М. 1956)
"В "Николасе Никльби" вы представляете двух честных, похожих на всех остальных, молодых людей, женящихся на двух честных, похожих на всех остальных, молодых девушках; в "Мартине Чезлуите" - еще двух честных молодых людей, как нельзя более похожих на двух первых, также женящихся на двух честных молодых девушках, столь же разительно схожих с двумя первыми; в "Домби и сыне" будет представлен уже только один честный молодой человек и одна честная молодая девушка".
(И. Тэн. Новейшая английская литература в ее современных представителях.)
*
Чтобы сделать героя живым, Диккенс делал его смешным; другого пути он не знал, и надо бы ему держаться этого. В "Мартине Чезлвите" жалко только барышень Пексниф, хотел того Диккенс или нет. Над тем, о чем он писал серьезно, мы можем посмеяться вволю. То, над чем он смеялся, остается священным навеки.
(Г. К. Честертон. "Чарльз Диккенс")
Американские эпизоды [в романе "Мартин Чезлуит"] немыслимо, предельно гротескны, и это еще не все. Молодой человек, сказавший о Британском Льве: "Подайте сюда этого льва! Я вызываю его, один на один!" — не только смешон. Не только смешон и тот, кто сказал Мартину, отрицавшему, что Тауэр — резиденция королевы: "Вы впали в ошибку, нередкую среди ваших сограждан". Диккенс подметил не только порок своих врагов, но и свой собственный. Великий демократ распознал одну из опасностей демократии. Великий оптимист увидел угрозу, таящуюся в оптимизме. А главное, настоящий англичанин распознал грех, присущий не только Америке, но и Англии. Не только американцы неустанно и самодовольно твердят патриотические полуистины, умасливают самих себя несвежим маслом лести, бросая грозный вызов неопасным противникам и требуя к ответу врагов малодосягаемых, наряжая привычное, неосознанное малодушие в перья отваги. Быть может, "Чезлвит" — карикатура на Англию. Как бы то ни было, в ученейшем колледже, в уютнейшем нашем поместье прозябают семена того безумия, которое населило книгу Диккенса, словно палату сумасшедшего дома, буйными Чоллопами и невменяемыми Бриксами. Безумие это — в идее, что хороший патриот за свою страну не беспокоится.
(Г. К. Честертон. "Чарльз Диккенс")
Америка Мартина Чезлвита — самый настоящий сумасшедший дом, но мы сами идем туда прямой дорогой. Ведь уверенность и даже благополучие почти неотделимы от безумия. Безумец — тот, кто живет в небольшом мирке и считает его большим; тот, кто живет малой частью истины и считает ее Истиной в целом. Он не может представить себе ничего за пределами своей концепции, замысла или видения. И чем резче делится мир на англосаксонский и всех прочих — на нас, великих, и на всех остальных, — тем больше оснований у нас думать, что мы медленно и верно сходим с ума. Чем тверже и благополучнее наше положение, тем яснее, что живем мы в иллюзорном мире, ведь реальный мир совсем не благополучен. Чем яснее и четче для нас наше превосходство, тем больше оснований считать, что мы грезим наяву. Ведь реальный мир не ясен и не бесспорен, он полон глубоких сомнений и грубых неожиданностей. Благополучие — и радость, и несчастье английских и американских погремов. Они громогласно нелепы, эксцентричны, и все-таки — благополучны. Между комнатой, увешанной коврами, и больничной палатой, обитой войлоком, разница невелика.
(Г. К. Честертон. "Чарльз Диккенс")
*
"Другие писатели, вроде Джонсона или Чарльза Лэма, тоже были великими Лондонцами; но Диккенс - это сам Лондон как таковой. Он до такой степени отождествлял себя с этим городом, что сам стал частью его кирпичей и его известки. О Лондоне Диккенса думают и говорят так, как будто он является его создателем и как будто подлинное название города - Диккенстаун".
(Неsketh Pearson. Dickens, His Character, Comedy and Career, London, 1949).
**
ОТРЫВКИ ИЗ ПРОИЗВЕДЕНИЙ
"Второго приглашения не понадобилось. Толкаясь и оттирая друг друга, хозяева и гости ринулись к столу и, не теряя даром времени, напали на еду. Прелестная невеста краснела очень сильно, когда на нее смотрели, и ела очень много, когда на нее не смотрели, а интересный жених работал ножом и вилкой с таким зверским видом холодной решимости, как будто задался целью как можно меньше оставить Кромльсам, раз уж его заставили заплатить за все эти вкусные вещи."
("Николас Никльби" глава XXV).
"Боже мой! Не горит ли где? Это набат!" - подумал Мартин.
Однако не было видно ни дыма, ни пламени, никакого признака пожара. Мартин видел, как еще три джентльмена, перепуганные и взволнованные, вынырнули из-за угла улицы и, столкнувшись на лестнице, вступили друг с другом в минутную борьбу и ворвались в дом в виде перемешанной кучи рук и ног. Не в состоянии больше выдержать, Мартин последовал за ними. Несмотря на быстроту бега, его обогнали еще два джентльмена, оттолкнули в сторону и вбежали, по-видимому совершенно обезумев от яростного возбуждения. <…>
Все ножи и вилки работали с почти ужасающей быстротой. Говорили очень мало. Каждый старался есть как можно больше, как будто завтра до завтрака должен был начаться голод и настала пора поддержать первый закон природы. Домашняя птица, считавшаяся главным предметом угощения, - индюк сверху, две утки снизу и две курицы посредине, - исчезла так быстро, как будто каждая птица применила к делу крылья и в отчаянии влетела прямо в человеческое горло. Устрицы в садках и в маринаде выскакивали из вместительных резервуаров и десятками проскальзывали в рты собравшихся. Исчезали самые острые пикули, целые огурцы исчезали, как фисташки. Целые горы неудобоваримых материалов таяли, подобно льду на солнце. Картина была и величественная и ужасная. Лица, страдающие дурным пищеварением, наедаясь до отвала, помимо себя питали целую толпу кошмаров, постоянно находившихся в их печени. Люди скупые, с дряблыми щеками, не удовлетворялись уничтожением тяжелых блюд и жадно поглядывали на пирожное."
("Мартин Чезлуит" глава XVI).
"Комнату наполняли всевозможные столы и комоды с влажным бельем. Живое изображение масляными красками замечательно жирного быка висело над камином, а в ногах кровати пялил глаза портрет одного из прежних хозяев (который, очень возможно, был братом быка, судя по сходству с ним)."
(МЧ глава XXXI).
"Мистера Джонаса воспитывали с колыбели в строжайших принципах силы удачи. Первым словом, которое он научился произносить, было "барыш", вторым - "деньги". За исключением двух результатов, не предвиденных, быть может, бдительным родителем, воспитание его может быть названо безукоризненным. Одним из пятен было то, что, долго научаемый отцом надувать всех и каждого, он незаметным образом приобрел расположение надувать и самого почтенного своего наставника. Второе пятно - он с детства привык смотреть на все как на вопрос о присвоении и постепенно стал смотреть с нетерпением на родителя как бы на некую сумму его личного достояния, не имеющую права пользоваться жизнью, которую следует запереть в особого вида железный сейф, обыкновенно именуемый гробом, и опустить в могилу с земляной насыпью."
(МЧ глава VIII).
"Большая часть их разговора сводилась к одному слову - "доллар". Все их тревоги, надежды, радости, привязанности, достоинства, ассоциации - все плавилось в доллары. Какой бы случайный вклад ни попал в невосприимчивую жидкость их разговора, они делали из него при помощи долларов густую и липкую кашу. Люди взвешивались на доллары, род вымеривался долларами, жизнь продавалась, ценилась за доллары. Следующим за долларом предметом, пользовавшимся у них уважением, было всякое начинание, имевшее конечной целью приобретение долларов."
(МЧ глава XVI).
*
"Никогда я не видывал, - продолжал монолог мистер Сквирс, - никогда я не видывал такого плута, как старый Никльби. Никогда! Его никто не раскусит. Ну и пройдоха этот Никльби! Нужно было видеть, как он трудился изо дня в день, и рылся, и копался, и крутился, и вертелся, пока не узнал, где прячется эта драгоценная миссис Пэг, и не расчистил мне дорогу для работы. Как он ползал, и извивался, и пролезал, словно безобразная гадюка с блестящими глазами и ледяной кровью! Как бы он преуспел на нашем поприще! Но оно для него слишком тесно. Его талант сломал бы все преграды, преодолел все препятствия, поверг перед собой все, пока не воздвигся бы, как монумент... Ну, конец я потом придумаю и скажу при случае..."
(НН, гл. LVII).
"Они ехали теперь по шумным, запруженным народом улицам Лондона; перед ними бесконечной лентой тянулся двойной ряд ярких огоньков, прерываясь там и сям то разноцветными снопами лучей, падавших из окон аптек, то ослепительными потоками света, проливавшимися из витрин магазинов, где сверкали драгоценные камни, красовались шелковые и бархатные ткани всех цветов радуги, манили взор изысканные лакомства, дорогие безделушки, всякие предметы роскоши, соперничая в великолепии и блеске и беспрерывно сменяя друг друга, точно сокровища, падавшие из рога изобилия. Бесконечной вереницей двигались по улицам прохожие, тесня и толкая друг друга и в своем торопливом стремлении вперед не удостаивая ни малейшим вниманием все эти богатства, выставленные им на соблазн. Экипажи всевозможного фасона и вида, сомкнувшись в одну плотную массу, неслись шумным, неиссякаемым потоком, увеличивая своим грохотом и стуком общий хаос. Много было любопытного в этой ежесекундно меняющейся, непрерывно разнообразной панораме, которая развертывалась перед глазами путников. Роскошные наряды, редкие произведения всех частей света, соблазнительная снедь, способная возбудить самый пресыщенный аппетит и удовлетворить самый избалованный и прихотливый вкус, ослепительно сияющие золотые и серебряные вазы, блюда, кубки самых изящных и разнообразных форм, ружья, пистолеты, шпаги и другие патентованные орудия истребления, всякие хирургические приборы и бандажи для калек, приданое для новорожденных, лекарства для больных, гробы для умерших, кладбища для покойников - все это вместе и в такой тесной близости одно от другого производило впечатление мелькающей перед глазами какой-то дикой вакханалии, вроде изображенной старинным голландским живописцем фантастической пляски смерти, и было полно такого же глубокого поучительного смысла для людской толпы, беспечно стремившейся мимо.
И эта самая толпа заключала в себе немало новых материалов для размышления. Грязные хламиды уличных певцов развевались у блестящей, ярко освещенной витрины ювелира. Бледные, изможденные лица припадали к окнам, за которыми были выставлены разные соблазнительные яства; жадные глаза впивались во все это изобилие, отделенное от них одним только тонким стеклом, но для них эта хрупкая преграда была неприступной железной стеной. Полуголые дрожащие фигуры останавливались поглазеть на индийские шали и затканные золотом восточные ткани. В доме гробовщика праздновались крестины; траурные драпировки останавливали пышные приготовления к свадьбе в роскошных чертогах. Жизнь шла рука об руку со смертью, богатство сталкивалось с нищетой, голод и пресыщение сводили всех в одну и ту же могилу.
Это был Лондон."
("Николас Никльби", глава XXXII).
|
| |
|
|
| milapolyudova | Дата: Воскресенье, Вчера, 00:47 | Сообщение # 16 |
|
Лейтенант
Группа: Пользователи
Сообщений: 41
Статус: Offline
| Цитата mariaruzhitskaya116938"Собака — в русском переводе, насколько я помню, у нее нет имени, в то время, как в оригинале ее зовут Bull's-eye — является не просто проходящим персонажем, а продолжением и отражением своего темного и жестокого хозяина."
"...эта самая собака — это самый сильный образ Диккенса во всем романе."
Прежде всего спасибо за интересный анализ роли собаки Сайкса в развитии сюжета и характеристике персонажа.
Apropos, в 16 главе в переводе А.В. Кривцовой, в моем издании 1982 года, пес Сайкса носит имя "Фонарик"! Перед переводчиками часто вставала дилемма: оставить звучное английское Bull’s-eye или найти русский аналог, передающий смысл имени. Из-за того, что оригинальное имя также может буквально означать "центр мишени" (куда направлен свет или прицел) или даже "сигнальный фонарь", в русской традиции возникали разные варианты, как например:
1) в 1937 году выходит ставшее классическим первое издание перевода Александры Кривцовой при участии Евгения Ланна. Регуярно переиздается. У А.В. Кривцовой - "Фонарик", что отсылает и к светлому пятну на шерсти (собака была белой), и к значению «метки», при этом звучит тепло и по-домашнему, что резко контрастирует с жестокостью хозяина,
2) в переводе Алексея Горковенко (1841) кличка переведена как «Буль», но встречается лишь раз. Перевод читается легко, несмотря на конструкции, соответствующие формулы,
3) в переводе Марии Цебриковой (1874). Выдающийся перевод для своего времени. Вполне точный, нет купюр. Послужил основой для многих сокращенных переводов. Собаку здесь зовут Бычачiй глаз.
Еще я бы хотела обратить внимание на саркастический комментарий автора о христианах викторианской эпохи. В той же 16 главе встречаем следующие строки:
"Собака снова зарычала и, облизываясь, посмотрела на Оливера так, словно ей не терпелось вцепиться ему в горло.
— Пес его схватит не хуже, чем любой христианин, лопни мои глаза, если это не так!.. —сказал Сайкс, с каким-то мрачным и злобным одобрением посматривая на животное."
Это весьма зловещее сравнение заставляет читателя осознать что "an out-and-out Christian" ("отъявленный христианин"), цитируя реплику Чарли Бейтса из 18 главы, также отвратителен в своем фарисействе как и отъявленный преступник Феджин. Чарли называет отъявленной христианкой собаку Сайкса, которая "ненавидит всех собак другой породы".
К слову, Федор Михайлович Достоевский называл Чарльза Диккенса "великим христианином". В «Дневнике писателя» (1873) он подчёркивал: «Между тем мы на русском языке понимаем Диккенса, я уверен, почти так же, как и англичане, даже, может быть, со всеми оттенками; даже, может быть, любим его не меньше его соотечественников. А, однако, как типичен, своеобразен и национален Диккенс!».
Сообщение отредактировал milapolyudova - Воскресенье, 29.03.2026, 21:31 |
| |
|
|
|
|
