Персональный сайт

005_Лавка древностей

readeralexey — Wed, 27 May 2026 09:21:16 GMT

В чем новизна "Лавки древностей" (1840-41) по сравнению с предшествующим ("Николас Никльби") и последующим ("Мартин Чезлвит") романами?

Как вы думаете, насколько значим для романа (сюжет, образ главной героини, тема смерти) автобиографический аспект (смерть Мэри Хогарт)?

Каковы фольклорные / сказочные мотивы и образы в романе? Как они функционируют и модифицируются в романе о современной жизни?

Каковы литературные прототипы (параллели) образа Нелл и "маленькой маркизы"?

Приведите примеры гротеска в романе.

Сравните Нелл и "маленькую маркизу" между собой (сходства и различия их образов, судьбы, отношения к труду).

Сравните Нелл и "маленькую маркизу" с женскими персонажами других ранних романов Диккенса (например, Мадлена и Кэт Никльби; сходства и различия их образов, судьбы, отношения к труду). Какими художественными средствами достигается это различие?

Прочитайте статью К. Атаровой "Малютка Нелл: pro et contra". Какую оценку образа Нелл вы разделяете?

***
Прокомментируйте:

Получается превосходно, мне кажется, но сам я — несчастнейший из несчастных. На меня словно легла черная тень, и я с трудом продвигаюсь вперед. <...> Я еще долгое время буду не в состоянии оправиться. Никто не будет так тосковать по ней, как я. Мне все это так больно, что я даже выразить не могу всего, что чувствую. Старые раны начинают кровоточить всякий раз, когда я думаю, как об этом писать; что же будет, когда я начну писать, одному богу известно. <...> Когда я думаю об этой печальной повести, мне кажется, что Мэри умерла всего лишь вчера.
(Диккенс в письме Форстеру 7 января 1841 г.)

Эта повесть разрывает мне сердце, и я не могу собраться с духом, чтобы окончить ее. (Диккенс)

...Я намерен был окружить одинокую фигурку ребенка гротескными и дикими, хотя и не невозможными сотоварищами и собрать над ее невинным ликом и чистыми намерениями столь же странные и несовместимые с нею вещи, какими были те мрачные предметы, которые висели над ее изголовьем в начале ее истории.
(Предисловие Диккенса к роману ЛД)

"...В воображении моем носились все те же картины: мрачная лавка, рыцарские доспехи, словно привидения стоявшие вокруг стен, безобразные фигурки, скалившие на всех зубы, заржавленное железо, полусгнившее дерево, и посреди всего этого хлама, покрытого пылью, прелестная девочка, улыбающаяся во сне своим светлым, солнечным видениям"
(ЛД, глава I).

**

И, наконец, самое удачное — еле заметное движение Нелл к смерти — ее постепенное увядание во время путешествия к деревне, так мастерски данное намеками, а не описаниями, — ее пророческие размышления — приступ необъяснимой задумчивости, который накатил на нее, когда дом, где ей суждено было умереть, впервые предстал ее взгляду, — описание этого дома, старой церкви и церковного двора, — все это дано в строгом соответствии с тем впечатлением, какое должно было произвести... Эти завершающие сцены нарисованы так, как только способен человеческий язык, подгоняемый мыслью, чтобы взволновать наши чувства. И самый возвышенный пафос в значительной степени смягчен идеальностью. Книга не имеет себе равных, — даже приблизиться к ней может лишь «Ундина» Де Ла Мота Фуке.
(Э. По, рецензия на ЛД, 1841).

Знаете, тут нет ничего такого, в этой картинке у Диккенса, ничего, но этого вы ввек не забудете, и это осталось во всей Европе — отчего?
(Ф. М. Достоевский, "Подросток", 1875).

Надо иметь не сердце, а камень, чтобы читать без смеха о смерти малютки Нелл.
(О. Уайлд)

О маленькой Нелл, конечно, спорили и тогда, спорят и теперь. Одни просили Диккенса не убивать ее в конце книги; другие жалели, что он не убил ее в начале.
<...>
Читая Диккенса, мы снова и снова замечаем особую нежность к странным маленьким девочкам — к девочкам с очень ранним чувством долга, каким-то вундеркиндам добродетели. Знал ли он такую девочку? Умерла ли она и осталась в его памяти слишком бледной и неземной? Как бы то ни было, таких девочек много в его книгах. Крошка Доррит — одна из них, и Флоренс Домби с братом, и даже Агнес в детстве, и, конечно, маленькая Нелл. Ясно одно: как они ни прелестны, прелести детства в них нет. Они не дети, а "маленькие маменьки". Ребенок тем и хорош, тем и связан с другим миром, что он беззаботен, свободен от тягот, не похож на Нелл. Священный дар удивления ни разу не проявился в ней. На лице ее нет того прелестного, почти идиотского выражения, которое появляется на лице ребенка, когда он начинает догадываться, что в мире есть зло.
(Г. К. Честертон. "Чарльз Диккенс")

На самом деле настоящие герои «Лавки древностей» — Дик Свивеллер и Маркиза. Существенно, что эти двое здоровых, сильных, живых и любящих существ — единственные, или почти единственные, персонажи в романе, кто не гонится за малюткой Нелл. У них есть нечто лучшее, чем участие в мрачной охоте за этим безрадостным фантомом. Им нужно выстроить собственные романтические отношения, единственный настоящий роман во всем творчестве Диккенса. Так как они действительно самые чудаковатые герои книги, они и самые живые, человечные и романтичные... Когда Дик Свивеллер просыпается в постели и видит Маркизу, играющую в криббэдж, ему кажется, что они принц и принцесса из волшебной сказки. И он прав.
(Честертон)

Случай с Диккенсом — очень странный случай. Совершенно чудовищная безвкусица в изображении чувств, которой он то и дело грешил в своих книгах (а в «Лавке древностей» — так почти на каждой странице), — это не та безвкусица, когда писатель хочет вызвать у читателей чувства, которые сам не испытывает. Как раз наоборот — совершенно очевидно, что Диккенс переживает за свою малютку Нелл, и вместе с нею; что он оплакивает ее страдания; благоговеет вновь и вновь перед ее добродетелями; радуется ее радостям. И все это от полноты сердца; но беда в том, что переполнено-то оно очень странной и довольно-таки неприятной субстанцией. <...> Одна из самых разительных особенностей Диккенса заключается в том, что, как только вступают в ход его чувства, он тут же теряет рассудок. Переполненное сердце затопляет мозги и даже туманит глаза: ведь, когда Диккенс в слезливом настроении, он теряет способность, а может, и сознательно не хочет, видеть реальность. Единственно, к чему он стремится в подобных случаях, — это ощутить полноту сердца. <...> Страдания и смерть малютки Нелл огорчают его так же, как в реальной жизни они огорчили бы любого нормального человека — ведь страдания и смерть детей особенно остро ставят перед нами всю неразрешимость проблемы зла.
(О. Хаксли. "Безвкусица и литература").

**
"С наступлением сумерек я отправился на Грин-стрит и, вступив во владение моей новой квартирой, заметил, что дом этот имеет уже одного-единственного жильца - бедную одинокую девочку с виду лет десяти; но она казалась измученной голодом, а такого рода страдания нередко старят детские лица. От этой покинутой девочки я узнал, что она ночевала и жила здесь одна еще задолго до моего приезда, и бедное создание, узнав, что я буду ее компаньоном в ночные часы, выразило огромную радость. Трудно было назвать этот дом большим, то есть он не был большим в каждом отдельном этаже, но так как в нем было четыре этажа, то он был достаточно велик для того, чтобы производить впечатление абсолютной пустоты; а от отсутствия мебели возня крыс на лестнице и в передней производила необыкновенный шум, так что, кроме чисто физических страданий от голода и холода, это покинутое дитя страдало еще больше от созданного ею самой страха привидений. Я мог ей обещать защиту от этих врагов: присутствие человека уже само по себе было защитой; а что касается другой и наиболее необходимой помощи, я, увы, очень мало мог ей предложить.
<...>
Как только мистер Брунелль появлялся, она тотчас же спускалась по лестнице вниз, чистила его ботинки, пальто и т. д., и, кроме тех случаев, когда ее вызывали для исполнения какого-нибудь поручения, она никогда не выходила из мрачного ада кухни наверх до тех пор, пока при наступлении сумерек мой долгожданный стук не вызывал ее маленькие дрожащие шаги к парадной двери. Однако о ее дневной жизни у меня было очень мало сведений, за исключением того, что я узнавал из ее собственных рассказов ночью, потому что, лишь только наступали часы работы, я видел, что мое отсутствие было бы желательно.
<...>
Это были голодающий студент и бедное, беспризорное дитя. Если отвлечься от своеобразия ее положения, то она не была, что называется, интересным ребенком. Она не была ни красивой, ни очень сообразительной, ни особенно приятной в манерах".

(Thomas de Quinceу, Confessions of an English Opium Eater, Tauchnitz Ed., Leipzig, 1910, p. 182 - 183)

Dickens In Camp
by Francis Bret Harte

Above the pines the moon was slowly drifting,
The river sang below;
The dim Sierras, far beyond, uplifting
Their minarets of snow.

The roaring camp-fire, with rude humor, painted
The ruddy tints of health
On haggard face and form that drooped and fainted
In the fierce race for wealth;

Till one arose, and from his pack`s scant treasure
A hoarded volume drew,
And cards were dropped from hands of listless leisure
To hear the tale anew.

And then, while round them shadows gathered faster,
And as the firelight fell,
He read aloud the book wherein the Master
Had writ of "Little Nell."

Perhaps `twas boyish fancy,--for the reader
Was youngest of them all,--
But, as he read, from clustering pine and cedar
A silence seemed to fall;

The fir-trees, gathering closer in the shadows,
Listened in every spray,
While the whole camp with "Nell" on English meadows
Wandered and lost their way.

And so in mountain solitudes--o`ertaken
As by some spell divine--
Their cares dropped from them like the needles shaken
From out the gusty pine.

Lost is that camp and wasted all its fire;
And he who wrought that spell?
Ah! towering pine and stately Kentish spire,
Ye have one tale to tell!

Lost is that camp, but let its fragrant story
Blend with the breath that thrills
With hop-vine`s incense all the pensive glory
That fills the Kentish hills.

And on that grave where English oak and holly
And laurel wreaths entwine,
Deem it not all a too presumptuous folly,
This spray of Western pine!

1870

010_Язык и стиль Диккенса

readeralexey — Wed, 27 May 2026 08:23:17 GMT

Каким образом синтаксис Диккенса, построение предложения отражает художественные цели писателя?

Как менялся (обогащался) стиль Диккенса на протяжении его творческой жизни?

Как различаются объективно-описательный и субъективно-оценочный стили Диккенса? Какие художественно-стилистические приемы используются для юмористически-гротескного и элегически-лирического описания?

Какова структура описательного абзаца у Диккенса?

Каким образом достигаются эффекты остранения и подтекста? Приведите примеры.

***

Прокомментируйте:

"Стояли последние дни поздней осени, и заходящее солнце, пробившись наконец сквозь пелену тумана, застилавшую его с самого утра, ярко засияло над маленьким уилтширским селением, лежащим на расстоянии небольшой прогулки от славного старого города Солсбери". ("Мартин Чезлуит", глава II)

"Место действия - классная комната в школе, простая, невзрачная, со сводчатым потолком, голыми стенами, а квадратный указательный палец говорившего внушительно подчеркивал каждое нравоучение... Внушительности слов содействовал квадратный лоб оратора, напоминавший крепкую стену, с бровями вместо фундамента, тогда как его глаза помещались в двух темных подвалах под сенью этой стены. Внушительности способствовал также и широкий рот говорившего с тонкими, резко очерченными губами. Внушительность поддерживал и его голос, деревянный, сухой и повелительный. Эффект усиливался и его волосами, которые торчали по краям плешивой головы наподобие сосновой плантации, предназначенной защищать от ветра ее блестящую поверхность, покрытую сплошь шишками, подобно корке пирога со сливами, точно этот череп служил тесной кладовой для твердых фактов, собранных в ней. Внешность оратора, дышавшая упорством, квадратный сюртук, квадратные ноги, квадратные плечи, даже галстук, приученный схватывать его за горло, точно несговорчивый факт, - все это, вместе взятое, способствовало внушительности произносимых им речей" (Тяженые времена, 1.1).

"Проходя недавно без определенной цели мимо собора св. Павла, мы свернули в переулок и, пройдя по нему несколько сот ярдов, очутились, как и следовало ожидать, перед Докторс-Коммонс.
Войдя на тихий, сумрачный двор, вымощенный камнем и окруженный с четырех сторон хмуро взирающими на него кирпичными домами, на дверях которых были выведены краской имена ученых законников, мы остановились перед низкой дверью, усаженной по зеленому сукну медными шляпками гвоздей, и, осторожно толкнув ее, очутились в помещении, сразу поразившем нас своими крохотными оконцами, темной резной панелью стен и полукруглым помостом в дальнем его конце, где сидели несколько важных джентльменов в париках и ярко-красных мантиях". (Очерки Боза, Докторс-Коммонс)

"Mrs. Tibbs was, beyond all dispute, the most tidy, fidgety, thrifty little personage that ever inhaled the smoke of London; and the house of Mrs. Tibbs was, decidedly, the neatest in all Great Coram Street. The area and the area-steps, and the street-door and the street-door steps, and the brass handle, and the door-plate, and the knocker and the fan-light, were all as clean and bright, as indefatigable white-washing, and hearth-stoning, and scrubbling and rubbing, could make them".
"Миссис Тибс была, бесспорно, самой аккуратной, самой хлопотливой и самой бережливой маленькой особой, когда-либо вдыхавшей лондонский дым; а дом миссис Тибс был, несомненно, самым чистеньким на всей Грейт-Корэм-стрит. И черный ход, и черная лестница, и парадная дверь, и парадное крыльцо, и медная ручка, и дощечка на двери, и дверной молоток, и полукруглое окошко над дверью сияли и сверкали, потому что их неутомимо белили, чистили пемзой, скребли и терли". («Очерки Боза», "Пансион")

"Последний пьяница, который еще доберется до света домой, только что прошел мимо заплетающейся походкой, горланя припев вчерашней застольной песни; последний бездомный бродяга, которого нищета выгнала на улицу, а полиция не удосужилась оттуда убрать, забился, дрожа от холода, в какой-нибудь угол между каменных стен, чтобы хоть во сне увидеть тепло и пищу. Пьяные, распутные, отверженные скрылись от человеческих взоров; более трезвые и добропорядочные жители столицы еще не восстали для дневных трудов, и на улицах господствует безмолвие смерти". («Очерки Боза» "Улицы утром").

"Лошадей впрягли - кучер влез на козлы - жирный парень поместился рядом с ним - распрощались - и экипаж с шумом покатился" (ПК, глава IV).

"Незнакомец вернулся, и мистер Тапмен вместе с ним. Незнакомец что-то ему шептал и смеялся. Маленький доктор жаждал его крови. Он ликует. Он одержал победу" (ПК глава II).

"Эта мысль внезапно пронеслась у нее в голове, - а что, если этот человек войдет в ту комнату, что, если он собирается убить дедушку! Она была близка к обмороку. Так оно и есть. Он вошел. Там горел свет. Теперь он уже был в комнате, а она, оцепенев - почти без сознания, - стояла и смотрела на все это" (ЛД глава XXX).

"Моя мать, чувствуя недомогание, в глубоком унынии сидела у камина, сквозь слезы смотрела на огонь и горестно размышляла о себе самой и о лишившемся отца маленьком незнакомце, чье появление на свет, весьма равнодушный к его прибытию, готовы были приветствовать несколько пакетов булавок в верхнем ящике комода, имевших пророческий смысл; итак, в тот ветреный мартовский день моя мать сидела у камина, притихшая и печальная, и с тоскою думала о том, что едва ли она выдержит благополучно предстоящее ей испытание; утирая слезы, она подняла глаза, посмотрела в окно и увидела незнакомую леди, идущую по саду" (ДК глава I).

"Тем не менее достоверно, что я увидел его в церкви у обедни и что он потом проводил нас домой. Он зашел к нам взглянуть на прекрасную герань, стоявшую на окне в гостиной. Мне показалось, что он не обращал, однако, на эту герань особенного внимания и только, собираясь уходить, попросил матушку, чтобы она дала ему с герани цветочек. Матушка пригласила его сорвать себе любой цветок, но он, к моему удивлению, не пожелал этого сделать. Тогда матушка сама сорвала цветок и подала его черноволосому джентльмену. Принимая цветок из рук в руки, он сказал, что никогда, никогда с ним не расстанется. Я подумал про себя, что он, должно быть, порядочно глуп, если не знает, что цветок этот через день или два совершенно осыпется" (ДК глава II).

"Я никак не мог понять, почему у Пеготти такой странный вид и почему она с такой охотой готова вернуться к крокодилам. Так или иначе, мы вернулись к этим чудовищам с радостной готовностью с моей стороны, и мы зарывали их яйца в песок, чтобы солнце высиживало их; и мы убегали от них, и оставляли в дураках, то и дело сворачивая в сторону, а этого они не умели делать быстро, потому что были очень неуклюжи; и мы бросались за ними в воду, подражая туземцам, и вонзали им в глотку острые палки; и, одним словом, мы прошли всю науку о крокодилах" (ДК глава II).

"И каждый раз, когда я слышу или читаю слово "Ярмут", в моей памяти встает воскресное утро на берегу, колокола, зовущие в церковь, маленькая Эмили, склонившая головку на мое плечо, Хэм, лениво швыряющий камешки в воду, и уже поднявшееся над морем солнце, с трудом пробивающееся сквозь густой туман и открывающее нам зрелище кораблей, похожих на собственные тени" (ДК глава III).

"...Здесь были мальчишки хохочущие, мальчишки поющие, мальчишки болтающие, мальчишки пляшущие, мальчишки воющие; мальчишки шаркали ногами по полу, мальчишки прыгали вокруг учителя, скаля зубы, гримасничая, передразнивая его за его спиной и перед его носом; издеваясь над его бедностью, над его ботинками, над его фраком, над его матерью, надо всем, что с ним связано и что должно было бы вызывать их уважение" (ДК глава VII).

На восточной стороне Канцлерской улицы, точнее - в переулке Кукс-Корт, выходящем на Карситор-стрит, торговец канцелярскими принадлежностями, мистер Снегсби, поставщик блюстителей закона, ведет свое дозволенное законом дело. Под сумрачной сенью Кукс-Корта, почти всегда погруженного в сумрак, мистер Снегсби торгует всякого рода бланками, потребными для судопроизводства, листами и свитками пергамента; бумагой - писчей, почтовой, вексельной, оберточной, белой, полубелой и промокательной; марками; канцелярскими гусиными перьями, стальными перьями, чернилами, резинками, копировальным угольным порошком, булавками, карандашами; сургучом и облатками; красной тесьмой и зелеными закладками; записными книжками, календарями, тетрадями для дневников и списками юристов; бечевками, линейками, чернильницами - стеклянными и свинцовыми, перочинными ножами, ножницами, шнуровальными иглами и другими мелкими металлическими изделиями, потребными для канцелярий, - словом, товарами столь разнообразными, что их не перечислить, и торгует он ими с тех пор, как отбыл срок ученичества и сделался компаньоном Пеффера. По этому случаю в Куке-Корте произошла своего рода революция - новая вывеска, намалеванная свежей краской и гласившая: "Пеффер и Снегсби", заменила старую, с надписью "Пеффер" (только), освященную временем, но уже неразборчивую. Потому неразборчивую, что копоть - этот "плющ Лондона" - цепко обвилась вокруг вывески с фамилией Пеффера и прильнула к его жилищу, которое, словно дерево, сплошь обросло этим "привязчивым паразитом". (ХД, глава Х)

"Какая связь между замком в Линкеншире, городским домом, Меркурием в пудре и местонахождением Джо, отринутого законом подметальщика улиц, на которого упал слабый луч света, когда он подметал ступеньки кладбища?
Какая связь может существовать между множеством людей в бесчисленных житейских коллизиях, которые странным образом сходятся вместе, несмотря на то, что находятся на противоположных сторонах разделяющей их бездны?" (ХД глава XVI).

"Был воскресный вечер в Лондоне - мрачный, душный и пасмурный. Церковные колокола всевозможных тонов, звонкие и глухие, звучные и надтреснутые, быстрые и мерные, трезвонили как бешеные, вызывая трескучее, безобразное эхо. Меланхолические улицы, одетые копотью, точно трауром, нагоняли жестокое уныние на тех, кому приходилось любоваться ими из окон. На каждом перекрестке, на каждой улице, почти за каждым углом звонил, гудел, дребезжал какой-нибудь унылый колокол, точно чума царила в городе и телеги с трупами разъезжали по всем направлениям. Все, что могло бы доставить развлечение утомленному народу, было заперто и закупорено. Ни картин, ни редких животных, ни диковинных цветов и растений, никаких естественных или искусственных чудес Старого света: на все наложено строжайшее табу, так что безобразным божкам Полинезии в Британском музее могло бы показаться, будто они вернулись на родину. Не на что взглянуть, кроме улиц, улиц, улиц. Негде развеять хандру, не на чем отвести душу. Изнуренному труженику оставалось только сравнивать однообразие седьмого дня с однообразием шести остальных дней недели, думать о том, как тошно ему живется, и выпутываться как знает, наилучшим или наихудшим способом, смотря по обстоятельствам" (КД глава III.)

"They paused for a moment on the steps of the portico, looking at the fresh perspective of the street in the autumn morning sun's bright rays, and then went down.
Went down into a modest life of usefulness and happiness. Went down to give a mother's care, in the fulness of time, to Fanny's neglected children no less than to their own, and to leave that lady going into Society for ever and a day. Went down to give a tender nurse and friend to Tip for some few years, who was never vexed by the great exactions he made of her, in return for the riches he might have given her if he had ever had them, and who lovingly closed his eyes upon the Marshalsea and all its blighted fruits. They went quietly down into the roaring streets, inseparable and blessed; and as they passed along in sunshine and in shade, the noisy and the eager, and the arrogant and the froward and the vain, fretted, and chafed, and made their usual uproar". (КД, глава XXXIV)

006_Рождественские повести

readeralexey — Wed, 27 May 2026 07:34:00 GMT

Определите жанр "Рождественской песни в прозе". Как вы думаете, почему состоявшийся романист Диккенс обратился к иному жанру?

Каковы культурные и литературные истоки и составляющие повести?

Сравните образ главного героя "Рождественской песне" с образами "агеласта" в комедиях Шекспира (Шейлок, Жак, Мальволио). В чем сходство и различия?

Сравните образ главного героя "Рождественской песне" с образами других литературных скупцов (Скупой рыцарь, Плюшкин, Гобсек...). В чем сходство и различия?

Сравните "Рождественскую песнь" с жанрами средневекового театра (миракль, моралите).

Какова природа и функция сверхъестественного в "Рождественской песне"?

Каков образ Рождества в "Рождественской песне" и в чем для Диккенса состоит суть и философия праздника?

В чем заключается для Диккенса основа единения людей?

Каково значение темы смерти в "Рождественской песне"?

Приведите примеры символов в "Рождественской песне в прозе".

Какое значение в повести имеет "сказ" и образ рассказчика?

Какова роль и значение юмора в "Песне"?

Насколько убедительна "Рождественская песнь" как произведение нравоучительное?

Насколько убедительна "Рождественская песнь" как произведение религиозное?

***

Прокомментируйте:

‘...I am sure I have always thought of Christmas time, when it has come round — apart from the veneration due to its sacred name and origin, if anything belonging to it can be apart from that — as a good time; a kind, forgiving, charitable, pleasant time: the only time I know of, in the long calendar of the year, when men and women seem by one consent to open their shut-up hearts freely, and to think of people below them as if they really were fellow-passengers to the grave, and not another race of creatures bound on other journeys. And therefore, uncle, though it has never put a scrap of gold or silver in my pocket, I believe that it has done me good, and will do me good; and I say, God bless it!’
(Чарльз Диккенс. Рождественская песнь в прозе: святочный рассказ с привидениями. Строфа 1).

The curtains of his bed were drawn aside, I tell you, by a hand. Not the curtains at his feet, nor the curtains at his back, but those to which his face was addressed. The curtains of his bed were drawn aside; and Scrooge, starting up into a half-recumbent attitude, found himself face to face with the unearthly visitor who drew them: as close to it as I am now to you, and I am standing in the spirit at your elbow. (A Christmas Carol, stave 2)

И все пустились в пляс - все двадцать пар разом.Побежали по кругу пара за парой, сперва в одну сторону, потом в другую. И пара за парой - на середину комнаты и обратно. И закружились по всем направлениям, образуя живописные группы. Прежняя головная пара, уступив место новой, не успевала пристроиться в хвосте, как новая головная пара уже вступала - и всякий раз раньше, чем следовало, - пока, наконец, все пары не стали головными и все не перепуталось окончательно. <...> От икр мистера Физзиуига положительно исходило сияние. Они сверкали то тут, то там, словно две луны. Вы никогда не могли сказать с уверенностью, где они окажутся в следующее мгновение. И когда старый Физзиуиг и миссис Физзиуиг проделали все фигуры танца, как положено, - и бегом вперед, и бегом назад, и, взявшись за руки, галопом, и поклон, и реверанс, и покружились, и нырнули под руки, и возвратились, наконец, на свое место, старик Физзиуиг подпрыгнул и пристукнул в воздухе каблуками - да так ловко, что, казалось, ноги его подмигнули танцорам, - и тут же сразу стал как вкопанный. (РПП, строфа 1)
- ср.:
Впрочем, размышлять об этом не было времени, ибо скрипки и арфа принялись за дело всерьез. Мистер Пиквик выступил - руки накрест; вот он на середине комнаты и несется в самый дальний угол; резкий поворот у камина, и он мчится назад к двери. Все кружатся, крестообразно взявшись за руки; наконец, громко отбивают ногами такт и уступают место следующей паре; повторяется вся фигура - опять отбивается такт, выступает следующая пара, еще одна и еще - оживление небывалое. Наконец, когда все фигуры были исполнены всеми четырнадцатью парами и когда старая леди в изнеможении вышла из круга, а ее место заняла жена священника, мистер Пиквик не переставал, хотя никакой нужды в таких упражнениях не было, отплясывать на месте в такт музыке, улыбаясь при этом своей даме с нежностью, не поддающейся никакому описанию. (ПК, гл. 28)

Дух остановился возле небольшой кучки дельцов. Заметив, что рука Призрака указывает на них, Скрудж приблизился и стал прислушиваться к их разговору.
- Нет, - сказал огромный тучный мужчина с чудовищным тройным подбородком. - Об этом мне ничего не известно. Знаю только, что он умер.
- Когда же это случилось? - спросил кто-то.
- Да как будто прошедшей ночью.
- А что с ним было? - спросил третий, беря изрядную понюшку табаку из огромной табакерки. - Мне казалось, он всех переживет.
- А бог его знает, - промолвил первый и зевнул.
- Что же он сделал со своими деньгами? - спросил краснолицый господин, у которого с самого кончика носа свисал нарост, как у индюка.
- Не слыхал, не знаю, - отвечал человек с тройным подбородком и снова зевнул.
- Оставил их своей фирме, должно быть. Мне он их не оставил. Это-то уж я знаю доподлинно.
Шутка была встречена общим смехом.
- Похоже, пышных похорон не будет, - продолжал человек с подбородком. - Пропади я пропадом, если кто-нибудь придет его хоронить. Может, нам собраться компанией и показать пример?
- Что ж, если будут поминки, я не прочь, - отозвался джентльмен с наростом на носу. - За такой труд не грех и покормить.
Снова смех.

<…>

Scrooge listened to this dialogue in horror. As they sat grouped about their spoil, in the scanty light afforded by the old man’s lamp, he viewed them with a detestation and disgust, which could hardly have been greater, though they had been obscene demons marketing the corpse itself.
Скрудж... смотрел на этих людей, собравшихся вокруг награбленного добра при скудном свете лампы, и испытывал такое негодование и омерзение, словно присутствовал при том, как свора непотребных демонов торгуется из-за трупа.
(РПП, строфа 4)

Oh cold, cold, rigid, dreadful Death, set up thine altar here, and dress it with such terrors as thou hast at thy command: for this is thy dominion. But of the loved, revered, and honoured head, thou canst not turn one hair to thy dread purposes, or make one feature odious. It is not that the hand is heavy and will fall down when released; it is not that the heart and pulse are still; but that the hand was open, generous, and true; the heart brave, warm, and tender; and the pulse a man’s. Strike, Shadow, strike! And see his good deeds springing from the wound, to sow the world with life immortal.
О Смерть, Смерть, холодная, жестокая, неумолимая Смерть! Воздвигни здесь свой престол и окружи его всеми ужасами, коими ты повелеваешь, ибо здесь твои владения! Но если этот человек был любим и почитаем при жизни, тогда над ним не властна твоя злая сила, и в глазах тех, кто любил его, тебе не удастся исказить ни единой черты его лица! Пусть рука его теперь тяжела и падает бессильно, пусть умолкло сердце и кровь остыла в жилах, - но эта рука была щедра, честна и надежна, это сердце было отважно, нежно и горячо, и в этих жилах текла кровь человека, а не зверя. Рази, Тень, рази! И ты увидишь, как добрые его деяния - семена жизни вечной - восстанут из отверстой раны и переживут того, кто их творил!

‘Before I draw nearer to that stone to which you point,’ said Scrooge, ‘answer me one question. Are these the shadows of the things that Will be, or are they shadows of things that May be, only?’ Still the Ghost pointed downward to the grave by which it stood. ‘Men’s courses will foreshadow certain ends, to which, if persevered in, they must lead,’ said Scrooge. ‘But if the courses be departed from, the ends will change. Say it is thus with what you show me!’
- Прежде чем я ступлю последний шаг к этой могильной плите, на которую ты указуешь, - сказал Скрудж, - ответь мне на один вопрос, Дух. Предстали ли мне призраки того, что будет, или призраки того, что может быть?
Но Дух все также безмолвствовал, а рука его указывала на могилу, у которой он остановился.
- Жизненный путь человека, если неуклонно ему следовать, ведет к предопределенному концу, - произнес Скрудж. - Но если человек сойдет с этого пути, то и конец будет другим. Скажи, ведь так же может измениться и то, что ты показываешь мне сейчас?
Но Призрак по-прежнему был безмолвен и неподвижен.

‘Spirit!’ he cried, tight clutching at its robe, ‘hear me. I am not the man I was! I will not be the man I must have been but for this intercourse! Why show me this, if I am past all hope?’ For the first time the hand appeared to shake. ‘Good Spirit!’ he pursued, as down upon the ground he fell before it: ‘Your nature intercedes for me, and pities me. Assure me that I yet may change these shadows you have shown me, by an altered life!’ The kind hand trembled. ‘I will honour Christmas in my heart, and try to keep it all the year. I will live in the Past, the Present, and the Future. The Spirits of all Three shall strive within me. I will not shut out the lessons that they teach. Oh, tell me I may sponge away the writing on this stone!’
- Дух! - вскричал Скрудж, цепляясь за его подол. - Выслушай меня! Я уже не тот человек, каким был. И я уже не буду таким, каким стал бы, не доведись мне встретиться с тобой. Зачем показываешь ты мне все это если нет для меня спасения! Скажи же, что, изменив свою жизнь, я могу еще спастись от участи, которая мне уготована.

**

По нашему мнению, подобные повести безнравственны. Из них прямо выходит то заключение, что человек изменяется к лучшему не вследствие каких-нибудь важных причин, определяющих его жизнь, а случайным образом, по поводу явления духов или устрашенный ночными грезами.
("Отечественные записки", 1845 г., т. XXXVIII, отд. VI).

Who can listen to objections regarding such a book as this? It seems to me a national benefit, and to every man or woman who reads it a personal kindness. The last two people I heard speak of it were women; neither knew the other, or the author, and both said, by way of criticism, ‘God bless him!’ . . . As for Tiny Tim, there is a certain passage in the book regarding that young gentleman, about which a man should hardly venture to speak in print or in public, any more than he would of any other affections of his private heart. There is not a reader in England but that little creature will be a bond of union between the author and him; and he will say of Charles Dickens, as the woman just now, ‘GOD BLESS HIM!’ What a feeling is this for a writer to be able to inspire, and what a reward to reap!
(William Thackeray. Review of A Christmas Carol in Fraser’s Magazine, 1844)

И как эти мрачные видения в упомянутых романах, в "Рождественской песни" такую же важную роль играет мирный и радостный фон. Повесть эта неровна, иногда слаба, но с начала и до конца в ней неуклонно звучит однообразный голос радости. Она едина, как сновидение. Ведь сон может начаться Страшным судом и кончиться чаепитием, но Суд будет обыденным, как чай, а чай — страшным, как Суд. События сменяют друг друга с безумной быстротой, но все остается прежним. "Рождественская песнь" — филантропический сон, радостный кошмар; сцены пестры, они мелькают, как рисунки в альбоме, но не меняется настрой души — дух буйного благодарения и тяги к человеческим лицам. Начало повествует о скупце и зимнем дне, но мрачности в нем нет. Диккенс начинает рассказ радостным кличем и колотит в нашу дверь, как подвыпивший уличный певец. Слог его весел и прост; снег и град у него щедростью своей противопоставлены Скруджу, туман подобен огромному чану пива. Скрудж первых страниц не хуже, чем в конце. Он черств от всей души, сварливость его граничит с юмором, а значит, человечна, он просто ворчливый старый холостяк, который, как подозреваю, всю жизнь тайком дарил на рождество индеек. Не так уж важно, правдоподобно ли его раскаяние, — прелесть и благодать повести не в сюжете. Очаг истинной радости освещает и согревает всех героев, и очаг этот — сердце Диккенса. Обратили рождественские видения старого Скруджа или не обратили — они, во всяком случае, обратили нас. Являлись ему или не являлись духи Прошлого, Настоящего и Будущего, он узрел те нездешние существа, благодаря которым слово "дух" не противоречит выражению "в добром духе". Все, что случилось с ним, рождено и пропитано тем, что забыли и даже отвергли современные писатели, хотя для добропорядочной жизни это так же естественно и доступно, как сон, — положительной, пылкой, полной радостью. Повесть поет от начала до конца, как поет счастливый человек по дороге домой, а когда петь не может, она, как счастливый и добрый человек, радостно вопит. С первых же бодрых фраз она поэтична и восторженна. Поистине, это — рождественская песнь, и ничто другое.
(Г. К. Честертон. "Чарльз Диккенс".)

Своими "Рождественскими рассказами" Диккенс создал своеобразный жанр сказок о современном обществе. В них есть и Мальтус, и утилитаристы, и закон о бедных, и городской реалистический пейзаж. Но в них есть и эльфы, и гномы, и карлики, и привидения, и вещие сны. Политическая экономия и фольклор - вот, пожалуй, краткая формула диккенсовского художественного стиля в этих произведениях.
(Т. Сильман. Диккенс.)

009_Холодный дом

readeralexey — Wed, 27 May 2026 06:27:56 GMT

Как меняется тип и композиция романа в "Холодном доме" по сравнению с предшествующим творчеством Диккенса?

Элементы каких романных жанров соединяет в себе "Холодный дом"?

Обозначьте ключевые сюжетно-смысловые локации в романе. Как они взаимосвязаны на уровне сюжета и образности?

Каково художественное значение лондонского городского пейзажа?

Как соотносится добро и зло в мире романа по сравнению с предшествующими романами? Насколько оптимистичен "Холодный дом"?

Обсудите какой-либо аспект социальной проблематики романа (государство (Канцлерский суд), семья (брак и внебрачные дети), урбанизация (социальное расслоение, бедность, гигиена), религия (миссионерское рвение, отношение к внебрачным детям), преступность (этика и философия убийства)...)

Как соотносятся объективное и субъективное начала повествования?

Что является пружиной развития сюжета в романе?

Обсудите тему тайны, видимости и сущности в романе "Холодный дом".

Опишите систему персонажей в романе “Холодный дом”.

В чем значение образа подметальщика Джо?

Раскройте проблему среды и наследственности в романе Ч. Диккенса "Холодный дом".

Опишите женские характеры в романе Ч. Диккенса «Холодный дом» (Эстер, Ада, леди Дедлок). Какова их функция в романе, в т.ч. в рамках гендерной проблематики?

Какова главная тема (темы) романа? Главный герой?

Как главная тема (темы) романа раскрывается с помощью сюжета, системы персонажей, образности?

Раскройте символизм романа "Холодный дом" (название романа, имена собственные Крук, Флайт, Дедлок...).

С помощью какой символической образности воплощается тема Канцлерского суда?

Как развивается в романе тема детства (и детскости) по сравнению с предыдущими романами?

Сравните сцену смерти Джо (гл. XLVII) с аналогичными сценами в "Лавке древностей" и "Домби и сыне".

Опишите повествовательную технику романа. Как соотносятся, чем отличаются "голоса" повествователей? Меняется ли что-либо в их соотнесенности на протяжении романа? Всегда ли Диккенс стилистически последователен и сюжетно правдоподобен (ср. гл. 51)?

Какое значение в романе имеет тема внешности Эстер?

Прокомментируйте любовные линии в романе.

***

Прокомментируйте:

«Лондон. Осенняя судебная сессия - "Сессия Михайлова дня" - недавно началась, и лорд-канцлер восседает в Линкольнс-Инн-Холле . Несносная ноябрьская погода. На улицах такая слякоть, словно воды потопа только что схлынули с лица земли, и, появись на Холборн-Хилле мегалозавр длиной футов в сорок, плетущийся, как слоноподобная ящерица, никто бы не удивился. Дым стелется едва поднявшись из труб, он словно мелкая черная изморось, и чудится, что хлопья сажи - это крупные снежные хлопья, надевшие траур по умершему солнцу. Собаки так вымазались в грязи, что их и не разглядишь. Лошади едва ли лучше - они забрызганы по самые наглазники. Пешеходы, поголовно заразившись раздражительностью, тычут друг в друга зонтами и теряют равновесие на перекрестках, где, с тех пор как рассвело (если только в этот день был рассвет), десятки тысяч других пешеходов успели споткнуться и поскользнуться, добавив новые вклады в ту уже скопившуюся - слой на слое - грязь, которая в этих местах цепко прилипает к мостовой, нарастая, как сложные проценты.
Туман везде. Туман в верховьях Темзы, где он плывет над зелеными островками и лугами; туман в низовьях Темзы, где он, утратив свою чистоту, клубится между лесом мачт и прибрежными отбросами большого (и грязного) города. Туман на Эссекских болотах, туман на Кентских возвышенностях. Туман ползет в камбузы угольных бригов; туман лежит на реях и плывет сквозь снасти больших кораблей; туман оседает на бортах баржей и шлюпок. Туман слепит глаза и забивает глотки престарелым гринвичским пенсионерам, хрипящим у каминов в доме призрения; туман проник в чубук и головку трубки, которую курит после обеда сердитый шкипер, засевший в своей тесной каюте; туман жестоко щиплет пальцы на руках и ногах его маленького юнги, дрожащего на палубе. На мостах какие-то люди, перегнувшись через перила, заглядывают в туманную преисподнюю и, сами окутанные туманом, чувствуют себя как на воздушном шаре, что висит среди туч.
На улицах свет газовых фонарей кое-где чуть маячит сквозь туман, как иногда чуть маячит солнце, на которое крестьянин и его работник смотрят с пашни, мокрой, словно губка. Почти во всех магазинах газ зажгли на два часа раньше обычного, и, кажется, он это заметил - светит тускло, точно нехотя.
Сырой день всего сырее, и густой туман всего гуще, и грязные улицы всего грязнее у ворот Тэмпл-Бара, сей крытой свинцом древней заставы, что отменно украшает подступы, но преграждает доступ к некоей свинцоволобой древней корпорации. А по соседству с Трмпл-Баром, в Линкольнс-Инн-Холле, в самом сердце тумана восседает лорд верховный канцлер в своем Верховном Канцлерском суде.
И в самом непроглядном тумане и в самой глубокой грязи и трясине невозможно так заплутаться и так увязнуть, как ныне плутает и вязнет перед лицом земли и неба Верховный Канцлерский суд, этот зловреднейший из старых грешников.» (глава I).

"Много суток стояла такая погода, что деревья, казалось, отсырели насквозь, и когда топор дровосека мягко рубит и подсекает их, удары падают, не производя ни треска, ни стука. Олени кажутся пропитанными водой, и там, где они ступают, остаются болотца. В сыром воздухе звук выстрела теряет свою резкость, а дымок из ружья тянется ленивым облачком к увенчанной леском возвышенности, служащей фоном для падающего дождя. Вид из окон миледи Дедлок попеременно уподобляется то написанному свинцовой краской пейзажу, то пейзажу, нарисованному китайской тушью. Вазы на каменной террасе перед фасадом целый день собирают в себя дождь, и тяжелые капли падают - кап, кап, кап - на широкий настил из плитняка, исстари прозванный аллеей привидения. По воскресеньям маленькая церковь в парке оказывается покрытой плесенью; на дубовой кафедре выступают капли холодного пота, и везде как бы ощущается запах умерших Дедлоков, покоящихся в могилах" (глава II).

Из главы III (стиль Эстер)

Из главы III (мисс Флайт)

Из главы V (дом Крука)

Из главы VI (Скимпол)

"- Вы не утомите меня, добрые люди, - сказала миссис Пардигл... - Я наслаждаюсь трудной работой, и чем больше вы загрязните мою работу, тем мне приятнее.
- Тогда облегчим ей работу! - ворчал мужчина на полу. - Я хочу, чтобы она скорее была окончена. Я хочу, чтобы прекратились эти вторжения в мой дом. Я хочу, чтобы меня перестали вытаскивать на свет, как барсука. Вы пришли, по обыкновению, вынюхивать и выспрашивать... Отлично. Вам незачем стараться. Я избавлю вас от хлопот. Стирает моя дочь? Да, стирает. Посмотрите на воду. Понюхайте ее! Это то, что мы пьем. Как вам это нравится, и что бы вы сказали о джине вместо этого? Помещение у меня грязное? Да, грязное... понятно, грязное и, понятно, нездоровое. И у нас было пятеро грязных и нездоровых детей, и они все умерли младенцами. Тем лучше для них, да и для нас. Читал ли я книжечку, которую вы оставили? Нет, я не читал книжечки, которую вы оставили. Здесь никто не умеет читать, а если бы кто-нибудь и умел, мне она не нужна. Эта книжка подходит для младенцев, а я не младенец. Если вы оставите мне куклу, так я и с нею должен нянчиться? Как я вел себя? Ну что же, три дня я пил; и пил бы четыре дня, если бы были деньги. Я не подумал пойти в церковь? Нет, я не подумал пойти в церковь. А если бы и подумал, никто меня там не ждет. И кто подбил глаз у моей жены? Это же я подбил; и если она скажет, что не я, - соврет!"
<…>
"Эйда и я, мы чувствовали себя очень неловко. Нам казалось, что мы насильно ворвались сюда и нам здесь совсем не место, и обе думали, что миссис Пардигл вовсе не следовало бы так механически набрасываться на людей... Мы обе болезненно чувствовали, что между нами и этими людьми была железная преграда, устранить которую наш новый друг не мог. Кто и как мог ее устранить, мы не знали: но только не она. И то, что она читала и говорила, казалось нам, было неудачно выбрано для этих слушателей, даже если бы это преподносилось со всею возможной скромностью и со всем возможным тактом. Что касается книжечки, о которой упоминал человек, лежавший на полу, то с нею мы познакомились позже; а мистер Джарндис выразил сомнение, чтобы ее мог прочесть Робинзон Крузо, даже если бы на его пустынном острове не было никаких других книг" (глава VIII).

Из главы XI (Джо - Немо)

Из главы XV (дети Неккета)

"...Странное, вероятно, состояние быть таким, как Джо. Шататься по улицам, взирать на непонятные очертания и пребывать в полном неведении смысла этих таинственных знаков, в таком множестве пестреющих над магазинами, на углах улиц, на дверях и на окнах.
Видеть, как другие читают, видеть, как другие пишут, видеть, как почтальоны разносят письма, и не иметь ни малейшего представления обо всем этом языке - оставаться по отношению к нему слепым и немым" (глава XVI).

"Какое отношение имеют линкольнширское поместье Дедлоков, их лондонский дом, их Меркурий в пудреном парике к тем местам, где прозябает Джо, отщепенец с метлой в руках, на которого упал слабый луч света, когда он подметал ступеньку перед входом на кладбище? Какое отношение имели друг к другу многие люди, которые, стоя на противоположных краях разделяющей их бездонной пропасти, все-таки столкнулись, самым любопытным образом, на бесчисленных путях жизни?" (глава XVI)

"Много бурных речей было произнесено в парламенте и вне его относительно "Тома", и много было яростных споров о том, каким способом вывести "Тома" на путь истинный: будет ли он направлен на правый путь констеблями, приходскими сторожами, колокольным звоном, силой цифр, верными принципами вкуса, официальной церковью, протестантской церковью; предложить ли ему принять участие в хитроумной полемике, или поставить его дробить камни?
Посреди всей этой пыли и шума совершенно ясно только одно, а именно, что "Том" может или должен будет или станет предметом внимания для чьей-то теории, но никак не практической деятельности. И пока длятся эти обнадеживающие разговоры, "Том" идет своим прямым путем к гибели, со свойственной ему отчаянностью" (глава XVII).

"Но он ["Одинокий Том"] мстит за себя. Даже ветры, его посланцы, - и они служат ему в эти темные часы. Нет ни одной капли испорченной крови "Тома", которая не несла бы куда-нибудь заразу и порчу. В эту самую ночь она осквернит самую избранную кровь (в которой химический анализ найдет неподдельное благородство) какого-нибудь норманского дома, и его светлость не будет в состоянии сказать "нет" такому бесславному соединению. Нет ни одного атома грязи "Тома", ни одного кубического дюйма тлетворного газа, которым он дышит, нет бесстыдства и разврата, нет невежества, нет порочности, нет грубой животности, которые не взяли бы своего в любом общественном слое, - не проникали бы в плоть надменнейших из надменных и высокопоставленных. Поистине, заразой, грабежом, развратом "Том" мстит за себя" (глава XLVI).

Из главы XXIII (о Ричарде)

Из главы XXXI (Скимпол и Джо)

Из главы XXXII (смерть Крука)

Из главы XXXVI (внешность Эстер 1)

Из главы XLIII (у Скимпола)

Из главы XLVII (смерть Джо)

Из главы LI (Вудкорт у Воулса и Ричарда: рассказ Эстер)

Из главы LXI (Скимпол и предательство Джо)

«Но вот туман начал подниматься, как занавес, и мы увидели множество кораблей, о близости которых раньше и не подозревали. Не помню, сколько всего их было, хотя слуга назвал нам число судов, стоявших на рейде. Были там и большие корабли — особенно один, только что прибывший на родину из Индии; и когда солнце засияло, выглянув из-за облаков, и бросило на темное море светлые блики, казавшиеся серебристыми озерками, изменчивая игра света и тени на кораблях, суета маленьких лодок, снующих между ними и берегом, жизнь и движение на судах и во всем, что их окружало, — все это стало необычайно красивым». (глава XLV)

Из главы LXV (конец судебного процесса)

Из главы LXVII (внешность Эстер 2)

***

Диккенс хотел воплотить в Скимполе одну из самых страшных истин нравственной психологии: черту между заблуждением и грехом провести совсем нелегко. Он хотел показать, что и самые невинные пороки нельзя поощрять или оставлять в покое; он хотел сказать, что Скимпол, возможно, был когда-то не хуже Свивеллера. Если потворствовать лучшему из недостатков, он разрушит лучшую из наших добродетелей. Можно начать с человечнейшей слабости и прийти к слабости бесчеловечной. Скимпол означает, что граница зла ближе, чем нам кажется. Тот, кто не отдает долгов по широте душевной, может позже не отдавать их из скупости. Пороки как-то связаны, они помогают друг другу. Трезвенник может стать пьяницей из трусости. Смелый может от пьянства стать трусом. Диккенс хотел сказать своим Скимполом, что человек может стать воплощением эгоизма, если наделен только угодными Диккенсу добродетелями. Ничего нельзя упускать, нет на свете мелочей, говорит он.

(Г. К. Честертон. "Чарльз Диккенс")

004_Оливер Твист и другие ранние романы

readeralexey — Tue, 26 May 2026 23:32:14 GMT

Чем "Оливер Твист" (а также "Николас Никльби" и "Мартин Чезлуит") отличается от "Пиквика" в плане поэтики и содержания?

Какова в этих романах концепция общества, природа и масштабы социального зла?

Опишите образ и художественную функцию главного героя в "Оливере Твисте" и других ранних романах.

Объясните обозначение ранних романов как "роман характеров".

Каким образом разрешается конфликт в "Оливере Твисте", "Николасе Никльби"?

Поэтику каких трех жанров прошлых эпох соединяет Диккенс в своих ранних романах? Какую функцию выполняет каждый элемент?

*

Какая социальная тема представлена в романе "Оливет Твист" наиболее ярко (сиротство, работные дома, детский труд, преступность, судопроизводство, благотворительность...)?

Как связан с историей романа "Закон о бедных" 1834 года и философия Томаса Мальтуса и Иеремии Бентама?

Как решается в романе проблема нравственной свободы и принуждения?

Какова диалектика эгоизма и альтруизма в романе? Какое начало является определяющим в жизни общества?

Приведите примеры юмора, иронии, сарказма, сатиры в романе.

Опишите систему персонажей романа "Оливер Твист". Кто герой и антигерой романа?

Каковы особенности изображения ребенка в романе (на примере главного героя)? Какие смыслы, мотивы связаны с Оливером?

Сравните образ Оливера с образами других детей в романе. С образами детей в других романах 19 века (например, Гек Финн). Какова концепция Диккенса детства, человеческой природы?

Какую роль играет в развитии сюжета, а также характеристике героя мотив тайны происхождения Оливера? Есть ли аналогичные сюжетные схемы в предшествующей литературе?

Есть ли персонажи, образы которых строятся по контрасту? Что дает сравнение для характеристики обоих?

Есть в этом раннем романе художественные неудачи, проявляется ли как-то творческая незрелость автора?

Приведите пример удачного соотнесения описания места действия с характером самого действия.

Какова роль собаки Сайкса в развитии сюжета и характеристике персонажа?

Сравните описания состояния Сайкса и Раскольникова после убийства. Мог ли Сайкс покаяться?

Можно ли назвать роман реалистическим? Почему да/нет?

Можно ли назвать роман христианским? Почему да/нет?

Какие принципы отношения к бедным, пути решения проблемы бедности Диккенс косвенно критикует в романе и какие косвенно утверждает как должные?

***

Прокомментируйте:

Я читал десятки книг о ворах: славные ребята (большей частью любезные), одеты безукоризненно, кошелек туго набит, знатоки лошадей, держат себя весьма самоуверенно, преуспевают в галантных интригах, мастера петь песни, распить бутылку, сыграть в карты или кости - прекрасное общество для самых достойных. Но я нигде не встречался (исключая Хогарта) с жалкой действительностью. Мне казалось, что изобразить реальных членов преступной шайки, нарисовать их во всем их уродстве, со всей их гнусностью, показать убогую, нищую их жизнь, показать их такими, каковы они на самом деле, - вечно крадутся они, охваченные тревогой, по самым грязным тропам жизни, и куда бы ни взглянули, везде маячит перед ними большая черная страшная виселица, - мне казалось, что изобразить это - значит попытаться сделать то, что необходимо и что сослужит службу обществу. И я это исполнил в меру моих сил.
(Ч. Диккенс, предисловие к третьему изданию "Оливера Твиста", 1867 г.)

*

В "Пиквике" Диккенс подавил природную тягу к ужасам, в "Твисте" — тягу к смеху. Чад воровского притона навис над повестью, тень Феджина покрыла ее. Освещены только тесные комнатки мистера Браунлоу и Розы Мэйли, и от этого мгла за окнами кажется еще мрачней. По странной и счастливой случайности книгу иллюстрировал не Физ, а Крукшенк, в чьей манере была та судорожная сила, которая, в сущности, определяет преступную душу. Рисунки его мрачны и выразительны; в них есть не только болезненность, но и какая-то низость. В скрюченном теле и страшных глазах приговоренного Феджина ужасен не только смысл, но и техника исполнения. Здесь нет свободы линий, свойственной свободным; штрихи петляют, как затравленный вор. Это не изображение Феджина — это его работа.

Среди жутких и зловещих рисунков есть один, четкий и черный, который пропитан мучительной, подчас невыносимой поэзией повести. Оливер спит у открытого окна в доме одного из своих добрых покровителей. А за окном, такие большие, словно они тут, рядом, стоят Феджин и отвратительный Монкс и глядят на него; лица их гнусны и темны и нарисованы в истинно дьявольском духе. Сама низость этих ужасов ужасна; сама картонность двух злодеев доказывает как будто, что они много хуже злодеев обыкновенных.

Эти огромные бесы в окне передают, как я уже говорил, всю суть романа: ощущение, что воры — бесовское воинство, обрыскавшее небо и землю в поисках детской души и осадившее дом, где ее приютили. Вообще же Диккенс и Крукшенк не очень похожи. В художнике было что-то болезненное; писатель, при всей своей чувствительности, болезненным не был. Как Стивенсон, как любой мальчишка, он просто любил жуткие, кровавые истории о черепах, о виселицах, обо всем том, что страшит, а не печалит. Я до сих пор со свирепой радостью вспоминаю, как читал в детстве о бегстве Сайкса, особенно о неотступном голосе разносчика, повторявшего неумолимо до безумия: "Вывожу пятна, жирные пятна, грязные пятна, кровяные пятна", пока несчастный беглец не взвыл от ужаса. Для этой мальчишеской смеси жажды и отвращения есть хорошая поговорка: "напичкаться ужасами". Диккенс пичкал самого себя ужасами, как пудингом. Он пичкал себя ими потому, что был бодр и мог переварить что угодно. Самый простодушный и здоровый школьник на свете — Трэдлс — изрисовал свои книги скелетами.
(Г. К. Честертон. "Чарльз Диккенс")

"Ну и ну! Какие сказки рассказывают нам эти романисты! Боз, хорошо знающий жизнь, понимает, что его мисс Нэнси абсолютно неправдоподобный и насквозь вымышленный образ. Она так же похожа на любовницу вора, как пастушка Геснера на настоящую крестьянскую девушку. Он не осмеливается сказать правду об этих молодых женщинах. Разумеется, у них есть добродетели, как и у всех других людей, и более того - их положение порождает такие добродетели, которых нет у других женщин, но об этих добродетелях художник, правдиво изображающий человеческую природу, не вправе рассказывать; и если он не может обрисовать человеческий характер во всей его полноте, он не имеет права ограничиваться одной или двумя привлекательными чертами, а потому было бы лучше, если бы он вовсе воздержался от описания подобных личностей. Нынешняя французская литература насквозь фальшива и по большей части никуда не годится именно в силу этого заблуждения - писатели делают привлекательными разных монстров и (не говоря уже о пристойности и морали) эти образы не имеют ничего общего с действительностью."
(Уильям Мейкпис Теккерей. "Как из казни устраивают зрелище")

"Около миллиона голодных рабочих поднялись, вышли на улицу - и остановились. Что же еще было им делать? Обиды и жалобы этих людей были горьки, невыносимы, их гнев в то же время справедлив; но кто послужил причиной этих жалоб и от кого ждать помощи? У нас есть враги, но мы не знаем, кто они и что они; у нас есть друзья, но мы не знаем, где они. Как же нам быть: напасть ли на кого-нибудь, застрелить ли кого-нибудь или самим погибнуть от чьей-нибудь пули? О, если бы этот проклятый невидимый оборотень, который незримо высасывает кровь нашу и кровь наших близких, только бы принял образ, пусть он явился бы перед нами гирканским тигром, бегемотом хаоса, самим сатаной, пусть это будет какой угодно образ, лишь бы мы могли увидеть его, лишь бы мы могли его схватить!"
(Т. Карлайл. "Past and Present". 1843)

"Буржуазная действительность преображается. Она мрачна, чудовищна, но не мелка, не ничтожна, в ней есть величие, отталкивающее и притягательное. Даже пошлость и грязь импонируют своей колоссальностью. Вожделения и страсти по-торгашески низменны, но по-шекспировски грандиозны. Гнусная борьба из-за золота и наслаждений превращается в сражение гигантов, банальные мещанские несчастья - в античные трагедии."
(В. Р. Гриб. Художественный метод Бальзака // Избр. работы, М. 1956)

"В "Николасе Никльби" вы представляете двух честных, похожих на всех остальных, молодых людей, женящихся на двух честных, похожих на всех остальных, молодых девушках; в "Мартине Чезлуите" - еще двух честных молодых людей, как нельзя более похожих на двух первых, также женящихся на двух честных молодых девушках, столь же разительно схожих с двумя первыми; в "Домби и сыне" будет представлен уже только один честный молодой человек и одна честная молодая девушка".
(И. Тэн. Новейшая английская литература в ее современных представителях.)

*

Чтобы сделать героя живым, Диккенс делал его смешным; другого пути он не знал, и надо бы ему держаться этого. В "Мартине Чезлвите" жалко только барышень Пексниф, хотел того Диккенс или нет. Над тем, о чем он писал серьезно, мы можем посмеяться вволю. То, над чем он смеялся, остается священным навеки.
(Г. К. Честертон. "Чарльз Диккенс")

Американские эпизоды [в романе "Мартин Чезлуит"] немыслимо, предельно гротескны, и это еще не все. Молодой человек, сказавший о Британском Льве: "Подайте сюда этого льва! Я вызываю его, один на один!" — не только смешон. Не только смешон и тот, кто сказал Мартину, отрицавшему, что Тауэр — резиденция королевы: "Вы впали в ошибку, нередкую среди ваших сограждан". Диккенс подметил не только порок своих врагов, но и свой собственный. Великий демократ распознал одну из опасностей демократии. Великий оптимист увидел угрозу, таящуюся в оптимизме. А главное, настоящий англичанин распознал грех, присущий не только Америке, но и Англии. Не только американцы неустанно и самодовольно твердят патриотические полуистины, умасливают самих себя несвежим маслом лести, бросая грозный вызов неопасным противникам и требуя к ответу врагов малодосягаемых, наряжая привычное, неосознанное малодушие в перья отваги. Быть может, "Чезлвит" — карикатура на Англию. Как бы то ни было, в ученейшем колледже, в уютнейшем нашем поместье прозябают семена того безумия, которое населило книгу Диккенса, словно палату сумасшедшего дома, буйными Чоллопами и невменяемыми Бриксами. Безумие это — в идее, что хороший патриот за свою страну не беспокоится.
(Г. К. Честертон. "Чарльз Диккенс")

Америка Мартина Чезлвита — самый настоящий сумасшедший дом, но мы сами идем туда прямой дорогой. Ведь уверенность и даже благополучие почти неотделимы от безумия. Безумец — тот, кто живет в небольшом мирке и считает его большим; тот, кто живет малой частью истины и считает ее Истиной в целом. Он не может представить себе ничего за пределами своей концепции, замысла или видения. И чем резче делится мир на англосаксонский и всех прочих — на нас, великих, и на всех остальных, — тем больше оснований у нас думать, что мы медленно и верно сходим с ума. Чем тверже и благополучнее наше положение, тем яснее, что живем мы в иллюзорном мире, ведь реальный мир совсем не благополучен. Чем яснее и четче для нас наше превосходство, тем больше оснований считать, что мы грезим наяву. Ведь реальный мир не ясен и не бесспорен, он полон глубоких сомнений и грубых неожиданностей. Благополучие — и радость, и несчастье английских и американских погремов. Они громогласно нелепы, эксцентричны, и все-таки — благополучны. Между комнатой, увешанной коврами, и больничной палатой, обитой войлоком, разница невелика.
(Г. К. Честертон. "Чарльз Диккенс")

*

"Другие писатели, вроде Джонсона или Чарльза Лэма, тоже были великими Лондонцами; но Диккенс - это сам Лондон как таковой. Он до такой степени отождествлял себя с этим городом, что сам стал частью его кирпичей и его известки. О Лондоне Диккенса думают и говорят так, как будто он является его создателем и как будто подлинное название города - Диккенстаун".
(Неsketh Pearson. Dickens, His Character, Comedy and Career, London, 1949).

**

ОТРЫВКИ ИЗ ПРОИЗВЕДЕНИЙ

"Второго приглашения не понадобилось. Толкаясь и оттирая друг друга, хозяева и гости ринулись к столу и, не теряя даром времени, напали на еду. Прелестная невеста краснела очень сильно, когда на нее смотрели, и ела очень много, когда на нее не смотрели, а интересный жених работал ножом и вилкой с таким зверским видом холодной решимости, как будто задался целью как можно меньше оставить Кромльсам, раз уж его заставили заплатить за все эти вкусные вещи."
("Николас Никльби" глава XXV).

"Боже мой! Не горит ли где? Это набат!" - подумал Мартин.
Однако не было видно ни дыма, ни пламени, никакого признака пожара. Мартин видел, как еще три джентльмена, перепуганные и взволнованные, вынырнули из-за угла улицы и, столкнувшись на лестнице, вступили друг с другом в минутную борьбу и ворвались в дом в виде перемешанной кучи рук и ног. Не в состоянии больше выдержать, Мартин последовал за ними. Несмотря на быстроту бега, его обогнали еще два джентльмена, оттолкнули в сторону и вбежали, по-видимому совершенно обезумев от яростного возбуждения. <…>

Все ножи и вилки работали с почти ужасающей быстротой. Говорили очень мало. Каждый старался есть как можно больше, как будто завтра до завтрака должен был начаться голод и настала пора поддержать первый закон природы. Домашняя птица, считавшаяся главным предметом угощения, - индюк сверху, две утки снизу и две курицы посредине, - исчезла так быстро, как будто каждая птица применила к делу крылья и в отчаянии влетела прямо в человеческое горло. Устрицы в садках и в маринаде выскакивали из вместительных резервуаров и десятками проскальзывали в рты собравшихся. Исчезали самые острые пикули, целые огурцы исчезали, как фисташки. Целые горы неудобоваримых материалов таяли, подобно льду на солнце. Картина была и величественная и ужасная. Лица, страдающие дурным пищеварением, наедаясь до отвала, помимо себя питали целую толпу кошмаров, постоянно находившихся в их печени. Люди скупые, с дряблыми щеками, не удовлетворялись уничтожением тяжелых блюд и жадно поглядывали на пирожное."
("Мартин Чезлуит" глава XVI).

"Комнату наполняли всевозможные столы и комоды с влажным бельем. Живое изображение масляными красками замечательно жирного быка висело над камином, а в ногах кровати пялил глаза портрет одного из прежних хозяев (который, очень возможно, был братом быка, судя по сходству с ним)."
(МЧ глава XXXI).

"Мистера Джонаса воспитывали с колыбели в строжайших принципах силы удачи. Первым словом, которое он научился произносить, было "барыш", вторым - "деньги". За исключением двух результатов, не предвиденных, быть может, бдительным родителем, воспитание его может быть названо безукоризненным. Одним из пятен было то, что, долго научаемый отцом надувать всех и каждого, он незаметным образом приобрел расположение надувать и самого почтенного своего наставника. Второе пятно - он с детства привык смотреть на все как на вопрос о присвоении и постепенно стал смотреть с нетерпением на родителя как бы на некую сумму его личного достояния, не имеющую права пользоваться жизнью, которую следует запереть в особого вида железный сейф, обыкновенно именуемый гробом, и опустить в могилу с земляной насыпью."
(МЧ глава VIII).

"Большая часть их разговора сводилась к одному слову - "доллар". Все их тревоги, надежды, радости, привязанности, достоинства, ассоциации - все плавилось в доллары. Какой бы случайный вклад ни попал в невосприимчивую жидкость их разговора, они делали из него при помощи долларов густую и липкую кашу. Люди взвешивались на доллары, род вымеривался долларами, жизнь продавалась, ценилась за доллары. Следующим за долларом предметом, пользовавшимся у них уважением, было всякое начинание, имевшее конечной целью приобретение долларов."
(МЧ глава XVI).

*

"Никогда я не видывал, - продолжал монолог мистер Сквирс, - никогда я не видывал такого плута, как старый Никльби. Никогда! Его никто не раскусит. Ну и пройдоха этот Никльби! Нужно было видеть, как он трудился изо дня в день, и рылся, и копался, и крутился, и вертелся, пока не узнал, где прячется эта драгоценная миссис Пэг, и не расчистил мне дорогу для работы. Как он ползал, и извивался, и пролезал, словно безобразная гадюка с блестящими глазами и ледяной кровью! Как бы он преуспел на нашем поприще! Но оно для него слишком тесно. Его талант сломал бы все преграды, преодолел все препятствия, поверг перед собой все, пока не воздвигся бы, как монумент... Ну, конец я потом придумаю и скажу при случае..."
(НН, гл. LVII).

"Они ехали теперь по шумным, запруженным народом улицам Лондона; перед ними бесконечной лентой тянулся двойной ряд ярких огоньков, прерываясь там и сям то разноцветными снопами лучей, падавших из окон аптек, то ослепительными потоками света, проливавшимися из витрин магазинов, где сверкали драгоценные камни, красовались шелковые и бархатные ткани всех цветов радуги, манили взор изысканные лакомства, дорогие безделушки, всякие предметы роскоши, соперничая в великолепии и блеске и беспрерывно сменяя друг друга, точно сокровища, падавшие из рога изобилия. Бесконечной вереницей двигались по улицам прохожие, тесня и толкая друг друга и в своем торопливом стремлении вперед не удостаивая ни малейшим вниманием все эти богатства, выставленные им на соблазн. Экипажи всевозможного фасона и вида, сомкнувшись в одну плотную массу, неслись шумным, неиссякаемым потоком, увеличивая своим грохотом и стуком общий хаос. Много было любопытного в этой ежесекундно меняющейся, непрерывно разнообразной панораме, которая развертывалась перед глазами путников. Роскошные наряды, редкие произведения всех частей света, соблазнительная снедь, способная возбудить самый пресыщенный аппетит и удовлетворить самый избалованный и прихотливый вкус, ослепительно сияющие золотые и серебряные вазы, блюда, кубки самых изящных и разнообразных форм, ружья, пистолеты, шпаги и другие патентованные орудия истребления, всякие хирургические приборы и бандажи для калек, приданое для новорожденных, лекарства для больных, гробы для умерших, кладбища для покойников - все это вместе и в такой тесной близости одно от другого производило впечатление мелькающей перед глазами какой-то дикой вакханалии, вроде изображенной старинным голландским живописцем фантастической пляски смерти, и было полно такого же глубокого поучительного смысла для людской толпы, беспечно стремившейся мимо.
И эта самая толпа заключала в себе немало новых материалов для размышления. Грязные хламиды уличных певцов развевались у блестящей, ярко освещенной витрины ювелира. Бледные, изможденные лица припадали к окнам, за которыми были выставлены разные соблазнительные яства; жадные глаза впивались во все это изобилие, отделенное от них одним только тонким стеклом, но для них эта хрупкая преграда была неприступной железной стеной. Полуголые дрожащие фигуры останавливались поглазеть на индийские шали и затканные золотом восточные ткани. В доме гробовщика праздновались крестины; траурные драпировки останавливали пышные приготовления к свадьбе в роскошных чертогах. Жизнь шла рука об руку со смертью, богатство сталкивалось с нищетой, голод и пресыщение сводили всех в одну и ту же могилу.
Это был Лондон."
("Николас Никльби", глава XXXII).

008_Дэвид Копперфилд

readeralexey — Tue, 26 May 2026 18:32:07 GMT

Обсудите значение и степень автобиографических элементов в романе «Дэвид Копперфилд». Какие черты Дэвида - персонажа и рассказчика - выдают в нем будущего писателя? В какой степени можно судить о писательском труде Диккенса по роману?

Обсудите соотношение героя и повествователя в романе «Дэвид Копперфилд» в свете проблемы достоверного рассказчика, "точки зрения" и повествовательных приемов Диккенса.

Какое значение форма воспоминаний имеет для стиля и тональности повествования, обрисовки характеров? Как меняется соотношение героя и рассказчика на протяжении романа?

Сравните образ маленького Дэвида с образами детей в предшествующих романах Диккенса (Оливет Твист, Нелл, Пол Домби).

Обсудите «Дэвида Копперфилда» как роман воспитания: проблема зрелости и становления личности.

Сравните женские характеры в романе (Эмили, Дора, Агнес) между собой и с предшествующими героинями Диккенса.

Обсудите тему любви и способы ее проявления в романе «Дэвид Копперфилд». Какого рода любовь предпочитает изображать Диккенс? С чем это связано?

Обсудите литературные связи и аллюзии в романе «Дэвид Копперфилд».

В чем отличие романа "Дэвид Копперфилд" от предшествующих романов в плане техники повествования, мастерства обрисовки характеров, тематики?

***

Прокомментируйте:

"Из всех своих книг больше всего я люблю эту. Легко поверить, что я являюсь нежным отцом для каждого создания моей фантазии и что никто никогда не сможет полюбить это семейство столь же горячо, как я. Однако, подобно многим нежным родителям, я в глубине души все же предпочитаю одно мое любимое дитя всем остальным, и имя его - "Дэвид Копперфилд" (Диккенс).

**

"Тем не менее достоверно, что я увидел его в церкви у обедни и что он потом проводил нас домой. Он зашел к нам взглянуть на прекрасную герань, стоявшую на окне в гостиной. Мне показалось, что он не обращал, однако, на эту герань особенного внимания и только, собираясь уходить, попросил матушку, чтобы она дала ему с герани цветочек. Матушка пригласила его сорвать себе любой цветок, но он, к моему удивлению, не пожелал этого сделать. Тогда матушка сама сорвала цветок и подала его черноволосому джентльмену. Принимая цветок из рук в руки, он сказал, что никогда, никогда с ним не расстанется. Я подумал про себя, что он, должно быть, порядочно глуп, если не знает, что цветок этот через день или два совершенно осыпется" (глава II).

"После моего отца осталось небольшое собрание книг, находившихся в комнате наверху, куда я имел доступ (она примыкала к моей комнате); никто из домашних никогда о них не вспоминал. Из этой драгоценной для меня комнатки вышли Родрик Рэндом, Перигрин Пикль, Хамфри Клинкер, Том Джонс, векфильдский священник, Дон-Кихот, Жиль Блаз и Робинзон Крузо - славное воинство, составившее мне компанию. Они не давали потускнеть моей фантазии и моим надеждам на совсем иную жизнь в будущем, где-то в другом месте. Эти книги, так же как и "Тысяча и одна ночь" и "Сказки джинов", не принесли мне вреда; если некоторые из них и могли причинить какое-то зло, то, во всяком случае, не мне, ибо я его просто не понимал. Теперь я удивляюсь, как ухитрялся я находить время для чтения, несмотря на то, что корпел над своими тягостными уроками. Мне кажется странным, как мог я утешаться в своих маленьких горестях (для меня они были большими), воплощаясь в своих любимых героев, а мистера и мисс Мэрдстон превращая во всех злодеев. Я был Томом Джонсом в течение недели (Томом Джонсом в представлении ребенка - самым незлобивым существом) и целый месяц крепко верил в то, что я Родрик Рэндом. Я жадно проглотил стоявшие на полках несколько книг о путешествиях - я забыл, какие это были книги; припоминаю, как в течение нескольких дней я ходил по дому, вооруженный бруском из старой стойки для сапожных колодок, - превосходное подобие капитана королевского британского флота, который окружен дикарями и решил дорого продать свою жизнь. Но капитан никогда не терял своего достоинства, получая подзатыльники латинской грамматикой. Что до меня, то я его терял. Тем не менее капитан оставался капитаном и героем, невзирая на все грамматики всех языков в мире - живых и мертвых.
Эти книги были единственным и неизменным моим утешением. Когда я думаю об этом, передо мной всегда возникает картина летнего вечера, на кладбище играют мальчики, а я сижу у себя на постели и читаю с таким рвением, словно от этого зависит все мое будущее. Каждый амбар по соседству, каждый камень церкви и каждый уголок кладбища были связаны у меня с этими книгами и вызывали в памяти отдельные прославленные сцены. Я видел, как Том Пайпс взбирается на колокольню, я наблюдал, как Стрэп со своим мешком за плечами присаживается на изгородь отдохнуть, и я знаю, что коммодор Траньон встречается с мистером Пиклем в зальце нашего деревенского трактирчика."
(Глава IV)

"Достаточно уже пожив на своем веку, я настолько ознакомился с жизнью, что почти утратил способность удивляться чему бы то ни было. Тем не менее еще и теперь до известной степени удивляюсь бесцеремонности, с какой меня в таком юном возрасте бросили на произвол судьбы. Я был в то время ребенком, одаренным прекрасными способностями, большой наблюдательностью, понятливостью и живой восприимчивостью. Вместе с тем я был честным, хорошим мальчиком с чувствительным сердцем и не особенно крепким здоровьем, так что нуждался в заботливой опеке как в физическом, так и в нравственном отношении. При таких обстоятельствах мне представляется теперь странным, каким это образом не нашлось человека, который счел бы своим долгом за меня вступиться. Никто не шевельнул ради меня даже и пальцем, и я десяти лет от роду стал уже каторжным рабом в услужении у фирмы "Мэрдстон и Гринби"" (глава XI).

"Вообще, возвращаясь в моих воспоминаниях к этой поре медленной агонии, пережитой мною в отрочестве, я с изумлением убеждаюсь в том, что мое воображение работало тогда с необыкновенной силой. Оно создавало множество фантастических историй, героями которых были действительно живые люди, затейливо переплетая вымыслы с существующими фактами. Вступая на путь таких воспоминаний, я как будто вижу перед собой невинного, романтического мальчика, у которого мир фантазии переполнен странными картинами, почерпнутыми из самой суровой действительной жизни" (глава XI).

"Не знаю, как случилось, что во время этих прогулок доктор стал читать вслух отрывки из знаменитого словаря; быть может, сначала ему казалось, будто это все равно, что читать самому себе. Но эти чтения вошли в привычку, а мистер Дик слушал с лицом, сияющим от гордости и удовольствия, ив глубине души твердо верил, что словарь — самая увлекательная книга на свете.
Когда я думаю о них, прогуливающихся взад и вперед под окнами классной комнаты, — о докторе, о том, как время от времени он помахивает листами рукописи, сопровождая чтение любезной улыбкой или важным покачиваньем головы, и о мистере Дике, который внимает чтению как зачарованный, тогда как его бедный разум витает на крыльях непонятных слов бог весть где, — когда я думаю о них, это зрелище представляется мне одним из самых умилительных, которые я когда-либо наблюдал. Мне кажется, что, если бы они могли вечно прогуливаться взад и вперед, мир стал бы лучше и что тысячи вещей, о которых так много шумят, приносят меньше пользы и миру и мне, чем эти прогулки мистера Дика и доктора" (глава XVII).

"Над своей книгой я трудился много, стараясь, чтобы она не мешала точному исполнению моих обязанностей газетного репортера; книга вышла и имела большой успех. Голова у меня не закружилась от похвал, которыми прожужжали мне уши, хотя я и был весьма к ним чувствителен, но, несомненно, я сам был еще более высокого мнения о своем произведении, чем кто бы то ни было. Наблюдения над человеческой природой убедили меня, что тот, кто имеет все основания верить в себя, никогда не должен чваниться, если хочет, чтобы в него уверовали другие. Посему, из уважения к самому себе, я оставался весьма скромным, и чем больше меня хвалили, тем больше старался быть достойным похвал.
Я не имею в виду в этом повествовании представлять исторический очерк моей литературной деятельности, хотя во всех других отношениях оно является правдивою моей автобиографией. Литературные труды мои должны говорить за себя сами, и я представляю их на суд публики. Если я иногда упоминаю здесь о них, то единственно лишь как о важных факторах моего успеха на жизненном поприще.
В то время у меня были некоторые основания полагать, что мои наклонности, а также случайные обстоятельства помогли мне стать писателем, и я с полной верой отдался своему призванию. Без этой уверенности я бы, несомненно, от него отказался и посвятил свою энергию какому-нибудь другому занятию." (глава XLVIII).

"Подавляя желание продлить это описание еще более, я заканчиваю мой труд и вместе с тем чувствую, как все эти лица бледнеют и исчезают. Тем не менее одно из них, озаряющее меня небесным светом, сияние которого показывает мне прочие предметы, остается для меня видимым даже и по исчезновении всего остального.
Поворачивая голову, я вижу его возле себя, сияющее обычным чарующим, дивным спокойствием. Лампа моя догорает, так как я писал далеко за полночь, но возле меня все еще бодрствует милое, дорогое мне существо, без которого я никогда не был бы тем, чем стал теперь" (глава LXIV).

***

Кстати, читали ли вы "Дэвида Копперфилда"? Как прекрасно, как поразительно свежо и просто. Такие чудесные штрихи мягкого юмора - я называю юмором, Боб, смесь любви с остроумием. Кто может сравниться с этим великим гением? В его книгах попадаются маленькие словечки и фразы, звучащие как личное благодеяние читателю..." У. М. Теккерей (William Makepeace Thackeray, London, Punch, number 16, 1849)

*

"Дэвида Копперфилда" можно рассматривать с разных сторон, но эта, автобиографическая, замечательней всего. Суть книги в том, что она — единственная у Диккенса — повествует о самых обычных вещах, но лично и пылко. Нельзя сказать, что она и реалистична, и романтична; она реалистична потому, что романтична. Человеческая природа описана в ней с преувеличениями, свойственными человеку. Все мы знаем тех, кто там описан, здесь нет непомерных и сверхъестественных персонажей, кишащих у него повсюду, нет чистых вымыслов, как Кенуигс или Бансби. Мы знаем, что такие люди есть. Мы знаем упрямую и приветливую служанку старых времен, в которой так много условностей и чудачеств, покорности и свободолюбия. Мы знаем и незваного отчима, чужого и непонятного, жестокого, красивого, мрачного и ловкого губителя чужих очагов. Мы знаем сухую и ехидную старую деву, безумную в мелочах и умную в главном. Мы знаем школьного кумира, знаем Стирфорта — любимца богов и грозу слуг. Мы знаем его бедную и гордую мать, высокомерную и одинокую. Мы знаем Розу Дартл, нелюбимую женщину, в чьем сердце сама любовь обратилась в яд.
Все они — реальные люди, но их озаряет блеск юности и страсти. Они — реальные люди, увиденные романтически, то есть они таковы, какими их видят люди. Черты их преувеличены, как все у Диккенса, но это не преувеличение писателя — именно так преувеличивают в жизни и друзья, и враги. Они предстают перед нами в дымке чувств, которые всегда вызывают сильные личности. Мы видим Мэрдстона глазами детской ненависти: так и должно быть — любой мальчик возненавидел бы его. Мы видим Стирфорта глазами детской любви: его и полюбил бы любой мальчик. Быть может, здесь, в жизни, они не произвели бы на многих столь сильного впечатления. Быть может, Мэрдстон просто грубый делец, и в нем даже есть человеческие черты, которых не разглядел обиженный Дэвид. Быть может, Стирфорт только чуть-чуть выше Дэвида ростом и только на одну ступеньку выше его на социальной лестнице. Но книга от этого не хуже. Перебирая факты, писатель не должен забывать об иллюзии — одном из самых важных фактов бытия.
(Г. К. Честертон. "Чарльз Диккенс".)

*

Но если мы и впрямь видим в "Копперфилде" бессознательную защиту поэтического восприятия жизни, мы должны видеть в миссис Микобер бессознательную насмешку над логическим восприятием. Она воплощает беспомощность и безнадежность рассудка при столкновении с нашим безрассудным романтическим миром.

(Г. К. Честертон. "Чарльз Диккенс".)

001_Жизнь и творчество Диккенса

readeralexey — Tue, 26 May 2026 15:39:35 GMT

The Great Inimitable.

Как вы думаете, чем обусловлена необычайная прижизненная популярность Диккенса (отнюдь не гарантированная даже великим писателям)?

Какую социальную роль играла литература в викторианскую эпоху? Соответствовало ли творчество Диккенса этой роли?

Какое влияние оказывала на литературу религия и религиозность викторианцев? Заметно ли это влияние в творчестве Диккенса?

Чем обусловлен интерес Диккенса к теме детства и фигуре ребенка в качестве персонажа?

Встречаются ли у Диккенса сложные, противоречивые характеры? Подвержены ли характеры Диккенса изменению, развитию?

Перечислите типичные черты романов Диккенса (темы, сюжет, персонажи, художественные приемы...).

Может ли современный человек читать объемные романы Диккенса по желанию, а не необходимости?

О Диккенсе писали эссе, статьи и целые книги многие писатели и литераторы: А. Суинберн, О. Уайльд, Дж. Гиссинг, С. Цвейг, Г. К. Честертон, Дж. Оруэлл, Ч. П. Сноу, А. Уилсон, П. Акройд... Как вы думаете, почему Диккенс вызывал желание у собратьев по перу писать о нем?

Прокомментируйте очерк Дж. Б. Пристли "Диккенсовская ярмарка". Что он свидетельствует о месте Диккенса в британской культуре? Есть ли в русской культуре аналогичная фигура, о значимости которой можно было бы судить по признаку, изложенному в очерке?

Знаете ли вы удачные экранизации / театральные постановки произведений Диккенса?

***

Прокомментируйте:

Вполне понятно, какое горькое чувство должен был переживать Диккенс по отношению к своему отцу и матери, но то, что он, испытывая такую горечь, мог в то же время так унизительно высмеивать родителей на потребу публике и, очевидно, наслаждаться при этом собственным юмором, всегда казалось нам самой странной загадкой его характера. Мы далеки от того, чтобы порицать за это писателя. Хорошие романисты встречаются куда реже, чем хорошие сыновья, и вряд ли бы мы легко согласились расстаться с Микобером и миссис Никльби. И тем не менее факт остается фактом: этот любящий и нежный отец, великодушный и теплосердечный друг, автор книг, в которых царит настоящая вакханалия добродушия и веселости, именно он выставил своего отца и мать к позорному столбу на осмеяние простонародья — ни один из биографов Диккенса не вправе обходить этот факт, он требует своего объяснения, насколько оно возможно.

О. Уайльд (1887) Источник: https://oscar-wilde.ru/estetik....se.html

**

Г. Джеймс о Диккенсе и романе "Наш общий друг" (1865)

**

Даже унылые люди, которые не любят Диккенса, должны бы заинтересоваться одним его свойством. Если он не занимает нас как великое событие нашей литературы, он должен нас занять как великое событие нашей истории. Если мы не ставим его рядом с Филдингом и Теккереем, мы должны бы его поставить рядом с Уотом Тайлером и Уилксом: как и они, он вел толпу. Он сделал то, что не удавалось, быть может, ни одному политику: расшевелил народ. Народ любил его в том смысле слова, о котором мы и понятия не имеем.
Такой популярности уже нет. Нет популярных писателей.
<...>
Итак, успех Диккенса был поразительным, почти чудовищным. И тут я чувствую, что друг мой критик, эстет и поклонник Флобера и Тургенева, больше не может сдерживаться. Он вскакивает, опрокинув чашку какао, и спрашивает брезгливо, при чем тут искусство. "Как можно, — говорит он, — начинать изучение писателя с толков об его популярности? Многие любят Безби, и Ле Ке, и всякую дешевку. Если Диккенса любили еще больше, это значит одно: он еще хуже. Народ любит скверную литературу. Если вы хотите доказать, что Диккенс писал хорошо, попросите прощения за его популярность и попытайтесь оправдать ее. Да, вы должны убедить нас, что Диккенса любить можно, несмотря на то, что все его любили!"
<...>
Диккенс, словно памятник герою, напоминает нам, что получится, когда у великого писателя общие с народом вкусы. Он глубоко связан духом с обычными людьми. В отличие от наших газетных демагогов Диккенс не писал то, что хочет народ, — он хотел того, чего народ хочет. <...> Диккенс никогда не говорил с народом сверху вниз. Он говорил с ним снизу вверх. Он приближался к нему благоговейно, как к божеству, и отдавал ему все свои богатства, все сердце. Это и связало его с народом навечно. Он не просто писал понятные народу книги — он писал их всерьез, рождал в муках. Народ не просто читал лучшего своего писателя — он читал лучшее, что этот писатель мог создать. Диккенс не спал ночами, бешено шагал во тьме, исписывал блокнот за блокнотом, доходил до границ безумия — и все это он клал на алтарь обычного человека. Срываясь, карабкался он вверх, к низшим классам, и поднимался на усталых крыльях к небу бедняков.
(Г. К. Честертон. "Чарльз Диккенс")

Он любил встречать старых друзей. Все его персонажи, в сущности, задуманы как старые друзья; каждый из них — старый друг с первого появления. Он приходит к нам во славе прежних встреч, в отблесках очага.
(Г. К. Честертон. "Чарльз Диккенс")

Я не случайно говорю так много о достоинствах тумана — у Диккенса атмосфера нередко важней сюжета. Атмосфера рождества важнее, чем Скрудж и даже Духи; фон — важнее лиц. Это можно сказать и о другой атмосфере, которую Диккенс преувеличивал чуть ли не так же сильно, как веселье. Он умел нагнетать ощущение тайны и зла — вспомним миссис Кленнэм, прикованную к креслу, или мисс Хэвишем в зловещем и смешном подвенечном уборе. И здесь атмосфера важнее всего, а сюжет нередко разочаровывает. Таинственность потрясает нас, тайна банальна. Внешность событий страшнее, чем их суть. Порою кажется, что сумрачные фигуры миссис Чедбенд и миссис Кленнэм, мисс Хэвишем и мисс Флайт, Немо и Салли Брасс скрывают что-то и от автора, не только от читателя. Закрывая книгу, мы так и не знаем их тайны. Чтобы успокоить оптимиста Диккенса, герои эти подсунули ему утешительную ложь. Мрачный дом, где томился в детстве Артур Кленнэм, поистине подавляет нас; читая о нем, мы заглядываем в тот тихий уголок ада, где обитают споспешники странной веры, которую теологи зовут кальвинизмом, а простые христиане — культом сатаны. Там сделали что-то очень страшное — чудовищно оскорбили Бога или заклали человека, а не просто уничтожили глупые бумаги, нужные глупым Дорритам. Что-то худшее, чем любовное предательство, таится за безумием и нарядом мисс Хэвишем. Уродец Квилп со зловещей Салли замышлял в заброшенной, сырой хибарке что-то пострашней, чем неуклюжие козни против неуклюжего Кита. Эти мрачные картины и впрямь кажутся видениями — Диккенс видел их, но не понимал.
(Г. К. Честертон. "Чарльз Диккенс")

Ему была очень близка и понятна не сельская, а городская декорация арлекинады. Он любил высокие дома, покатые крыши, глубокие дворики. Он был бы вне себя от счастья, если бы добрая фея вселенской пантомимы наделила его способностью перелетать через дома, безболезненно падать с крыши и мячиком выскакивать на улицу. Сумасшедший джентльмен в "Николасе Никльби" порожден этой мечтой. Я думаю, из всех своих героев Диккенсу больше всего хотелось стать именно им. С каким восторгом спускался бы он по каминной трубе и швырял огурцы через садовую стену!
(Г. К. Честертон. "Чарльз Диккенс")

Это и поражает в Диккенсе — он неиссякаем. [This is the ultimately amazing thing about Dickens; the amount there is of him.] Он написал по меньшей мере шестнадцать томов, исполненных причудливейшей выдумки. Но если бы их сожгли, он бы написал еще шестнадцать, и так легко, как пишут письма.
(Г. К. Честертон. "Чарльз Диккенс")

В религиозных взглядах Диккенса было кое-что свое, хотя, как у большинства его современников, у него не было определенных философских взглядов и он не знал истории. Он разделял все предрассудки своего времени. Он питал, одним словом, отвращение к принятым догмам, то есть, другими словами, предпочитал догмы, принятые на веру. В его душе жило смутное убеждение, что все прошлое человечества полным-полно взбесившихся консерваторов. Короче говоря, он был наделен тем неведением радикала, которое идет рука об руку с остротой ума и гражданским мужеством. Но почти все радикалы, повинуясь этому духу, не любили англиканской церкви и ставили ей в пример другие секты, в которых, по их мнению, больше личной свободы. Диккенс питал к этой церкви определенную склонность. Он мог называть это слабостью, но что-то притягивало его в безмятежности англиканской службы, в ее человечном спокойствии: что-то действовало наперекор эпохе на лучшее в нем — на истинно мужественную тягу к миру и милосердию. Однажды его вывела из себя политическая тупость нашей церкви (и впрямь весьма явная), и он недели две ходил в часовню к унитариям, а потом вернулся. Эта странная, сентиментальная преданность с годами росла. В книге, которую он писал перед смертью, скромный, рыцарственный, добросердечный священник в простодушном негодовании обличает пустую, плоскую правоту сектанта-филантропа. Диккенс — с [каноником] Криспарклом, против Сластигроха [Mr Honeythunder]. Почти все его друзья-радикалы поддержали бы Сластигроха и высмеяли [каноника] Криспаркла.
(Г. К. Честертон. "Чарльз Диккенс")

В 1870 году он умер, и вся Англия оплакивала его, как не оплакивала ни одного из своих героев — премьеры и принцы по сравнению с ним были частными лицами. Он был великим народным вождем, словно король той легендарной поры, когда народ приходил к повелителю, творившему суд под дубом. Он властвовал над миллионами и обращался к народам. Словно король, он открыто участвовал в общественной жизни. Словно бог, он приходил тайно в каждый дом.
(Г. К. Честертон. "Чарльз Диккенс")

В начале книги я заметил, что читатель должен хотя бы настроиться демократически. Некоторым, наверное, показалось, что это не относится к делу, но Французская революция стоит за всеми книгами прошлого века, как католическая церковь — за красками и резьбой средневековья. Слова мои подтвердит другой великий авторитет, еще ближе подведя нас к вопросу о том, каким было творчество Диккенса...
Среди писателей XIX века нет другого такого демократа — в лучшем смысле слова, — каким был Вальтер Скотт. <...> Когда речь идет о том, что все люди разные и все они интересны, конечно, нет демократа выше Диккенса. Но если говорить о другом — о достоинстве всех людей, — я повторю, что нет демократа выше, чем Вальтер Скотт. Поистине поразительно, что этого никто не замечает, хотя именно тут — непреходящее нравственное величие Скотта. Его блестящие драматические эффекты почти всегда основаны на том, что нелепый или жалкий персонаж вырастает до небес в экстазе благородной гордости и высокого красноречия. Человек обычный, то есть мелкий, становится обычным в другом смысле слова — он воплощает всех людей и заявляет о том, что он — человек. Подлейшее из открытий нашей эпохи гласит, что героика — странность, исключение, объединяет же людей все плоское и низкое. Людей объединяет высокое, потрясающее — смерть, например, или первая любовь; общее не обыденно. Эти возвышенные и общие чувства поднимают ввысь смешных героев Скотта... Вспомним, как гордо старый нищий в "Антикварии" обрушивается на дуэлянтов. Скотт очень любил описывать переодетых королей, но все его персонажи полны королевского величия. При всех своих ошибках, он искренне исповедовал старую христианскую идею, без которой нет демократии: каждый человек — переодетый король.
Скотт, роялист и тори, понимал, как это ни странно, самую суть революции. <...>
Я говорил об этой силе Скотта, чтобы нагляднее показать, в чем слабость Диккенса. Диккенс совсем, или почти, не ощущал потаенного величия человека. Его демократичность брала начало из второго источника: все люди разные и все они предельно интересны. Чем больше его герой выходит из себя, тем больше он становится собой — не человеком, как нищий Вальтера Скотта, а гротеском, чудищем... Только юмор верно служил ему; только так он мог описывать чувства...
У Диккенса было это английское чувство гротескной демократии. Точнее назвать ее демократией пестрой. Все люди восхитительно разные — так видел он и понимал человеческое братство и не слишком ошибался. В определенном смысле равными могут быть только разные. Например, как это ни странно, в наши дни серьезно обсуждают равноправие женщин, как будто может быть неравноправие между ключом и замком. Если все одинаково, если одно подобно другому, неравенство неотвратимо. Женщина уступает мужчине только тем, что в ней меньше мужского, — и ничем больше. Мужчина уступает ей тем, что он не женщина, вот и все. Это относится ко всем подлинным различиям. Неверно думать, что любовь объединяет и уравнивает людей. Любовь помогает стать разными, потому что выявляет личность. Объединяет, уравнивает ненависть. Чем больше мы любим Германию, тем больше радуемся, что она не такая, как мы, и сохраняет свои предания и нравы, как мы сохраняем свои. Чем больше мы ее ненавидим, тем больше подражаем ее пушкам и укреплениям, вооружаясь против нее. Чем сильнее нынешние нации ненавидят друг друга, тем покорней они друг другу подражают; ведь соревнование по самой своей сути — бесконечный, неукротимый плагиат. Соревнование стремится к подобию; подобие означает неравенство. Если все станет зеленым, что-то будет зеленее, что-то — желтее, но красное и зеленое равны нетленным, несокрушимым равенством. Именно этим несомненным равенством равны буйные и разные творения Диккенса. Все они вдохновенно воплощают свою особую линию развития...
Бедные y Диккенса не развлекают друг друга эпиграммами — они развлекают друг друга самим своим естеством. Они несут в дар свою неповторимую личность. В самом священном смысле слова и в самом буквальном они себя отдают. А тот, кто отдает себя, безмерно щедр: он подобен влюбленному, монаху, мученику. Однако почти всегда он еще и дурак.
Ключ к великим героям Диккенса в том, что все они — великие дураки. Между великим дураком и мелким такая же разница, как между великим и мелким поэтом. Великий дурак не ниже, а выше мудрости. То величие, о котором я говорил в начале книги, ни в ком не воплощается так полно. Можно быть предельно великим, когда ты предельно глуп: таковы эпические герои, например Ахилл. Более того, можно быть великим, потому что ты глуп. Таковы комические герои всех великих комических писателей, последним из которых был Диккенс. Ткач Основа велик, потому что глуп; таков и Тутс. То же самое мы видим и в жизни. Кто из нас не встречал, например, поистине великого крестьянина, чье неизлечимое своеобразие выводило его из под власти канонов, определяющих глупость и ум? Мы не знаем, великий он олух или великий мудрец; мы знаем только, что он велик, как гора. Эти огромные, немыслимые характеры чаще всего встречаются там, откуда брал их Диккенс, — среди бедняков. Дворяне достигают величия, только если тронутся умом. Но кто из нас не знал неподражаемую старую няню? Кто не встречал поистине неисповедимого дворецкого? Наше общество почти целиком слагается из людей мелких. Человек в нем мелок, потому что должен доказывать, что он умен в обычном смысле слова, проходить испытания, учиться условностям, соблюдать принятые нормы. Великих мы встречаем в частной жизни. Они слишком крупны для жизни общественной. Удобнее верблюду пройти сквозь игольное ушко, нежели великому войти в царство земное. Человека поистине крупного, который говорит как никто и чувствует без подсказки, вы не найдете ни на парламентской скамье, ни на званом обеде, ни в литературном салоне и, уж во всяком случае, не в артистических кругах — богема его не знает. Он больше чем умен — он занятен. Он больше чем удачлив — он жив. Вы можете встретить его повсюду, чем ниже — тем чаще. Можно встретить его среди мелких коммивояжеров, где он бьется без гроша, как Микобер. Можно найти его среди глупых клерков, где он — Свивеллер; среди актеров, неудачливых, как Крамльс, и среди врачей без практики, как Сойер. Вы найдете его повсюду там, где нашел его Диккенс, — среди бедняков. Слава мира сего — штука пустая и мелкая, и они слишком крупны, чтобы к ней приспособиться. Они слишком сильны, чтобы победить.
(Г. К. Честертон. "Чарльз Диккенс")

Невозможно воздать должное всем великим героям Диккенса — самая суть их в том, что их очень много. Вся суть самого Диккенса в том, что он не только творил их, но творил сотнями. Стоило ему топнуть ногою, и армии являлись на зов. Но мы хотим показать его метод и потому возьмем одного, правда, особенно прекрасного героя — мистера Тутса. На его примере легко увидеть, как работал Диккенс — как придавал он странное величие неприметному и даже непривлекательному человеку. В этом парадокс всего духовного: внутреннее содержание всегда значительнее, чем внешняя оболочка.

Все мы знаем людей вроде Тутса; они примелькались, как трубы на крышах. Из всех человеческих типов это самый жалкий и скучный. Тутс — тупица, переросток, недоразвитый ученик. Он не успевает в ученье, но хорошо усвоил низменные житейские привычки; он курит, хотя не умеет правильно писать. Трудно точнее и острее изобразить испорченного юнца. Как у всех таких юнцов, у него есть деньги, которые он может тратить на ненужные ему забавы и спорт, ему недоступный. Как все такие юнцы, он втайне щеголяет дешевой драгоценностью, у него есть кольцо. В его образе очень точно схвачено характерное и удивительное сочетание внешней развязности с глубокой, овечьей робостью и облика, и сердца. Схвачено и сочетание веселого образа жизни с бесконечной, безутешной тоской невыразительных глаз. Таков Тутс: мы его знаем, жалеем и сторонимся. Учителя героически терпят его или наказывают с отчаяния. Семья ума не приложит, как с ним быть. Беспринципные паразиты вроде Боевого Петуха водят его за нос. Его презирают даже те, кто живет на его счет. Но Диккенс его не презирает. Не отрицая ни одной из его черт, отталкивающих нас, он делает его привлекательным. Он не скрывает его пороков, но они становятся потрясающими добродетелями, ради которых мы пойдем на край света. Он не меняет ни одного факта — он меняет атмосфеpy, весь мир, в котором живет Тутс. И вот Тутс не только нравится нам — мы любим его; мы не только любим — мы почитаем этого жалкого тупицу. Творец, создавший такое, поистине вправе называться божественным.

Вот она, самая суть дела. Диккенс ни в чем не менял Тутса. Он изменил нас. Он заменил радостью нашу скуку, добротой — нашу жестокость, а главное, он нас освободил, и, оставив мелочные соревнования в невеселой, надменной силе, именуемой интеллектом, мы засмеялись простым, всечеловеческим смехом. Его восторг, как божье милосердие, будит в нас благодатный стыд — ведь то, что он открыл нам в Тутсе, могли открыть и мы сами. Он научил нас относиться к Тутсу с тем интересом, с каким относится к себе сам Тутс. Он не изменил свойств — он изменил масштаб, и нам кажется, что мышь выросла до размеров слона. Раньше мы не обратили бы на него внимания; теперь мы чувствуем, что ни за какие блага не прошли бы мимо, хотя Тутс не стал ни лучше, ни умнее. Просто из мелкого дурака он обратился в великого. Мы знаем, что он глуп, но нас это не раздражает. Скорей уж нас раздражает ум, потому что у Тутса его нет. Все экзамены, которые он провалил, все школы, куда его не приняли, все случайные признаки умствования и культуры исчезнут с лица земли, а Тутс останется, как вечные горы.

Нетрудно заметить, что великие писатели, желая рассказать о человечестве, предпочитают великим умникам великих дураков. Гамлет воплощает блуждания разума и мечтательность души, но ткач Основа воплощает их нагляднее. Так и Тутс: некоторые вечные добродетели он воплотил лучше, чем серьезные герои Диккенса. Он повествует нам, например, о чрезвычайной робости, непременной спутнице любви. Когда Флоренс приглашает его, а он не входит в дом, мы видим то непостижимое, странное смирение, без которого нет влюбленности.

Апостол советует нам терпеть дураков радостно. Мы обычно подчеркиваем слово "терпеть" и считаем, что нас наставляют в покорности. Быть может, лучше подчеркнуть "радостно" и превратить наше общение с дураками в наслаждение, даже праздник. Разумеется, это не значит, что мы должны зло высмеивать их. Великий дурак — тот, о ком не знаешь, нарочно он смешон или нечаянно; мы смеемся и над ним, и вместе с ним. Прекрасный пример — обычный счастливый брак. Мужчина и женщина не смогут ужиться, если они не подтрунивают друг над другом. Каждый знает, что другой — глупец, но глупец великий. Эту силу, роскошь, необъятность глупости мы видим в самых близких людях, на ней и стоит наша любовь и даже уважение. Близко познакомившись с человеком по фамилии Томкинс, мы открываем, что только ему удалось преуспеть в поразительном деле: стать Томкинсом. Так и Тутс: он провалил все экзамены, но выиграл бой, в котором толпы неведомых соревнователей тщетно пытались стать Тутсом.

Если нам нужны уроки, вот последний и самый глубокий урок, преподанный Диккенсом: чудес и чудаков мы должны искать в обычной, частной жизни. Это касается не только тех, кого мы видим постоянно, — не только жены, мужа или того глупца, чья глупость так близко от нас, что застит нам небо. Это касается всей нашей быстротекущей будничной жизни. Каждый миг мы отвергаем великого дурака просто потому, что он глуп. Каждый день мы проходим мимо Тутсов и Свивеллеров, Гаппи и Джоблингов, Симмери и Флешеров. Мы теряем навек Джоблинга и Чэкстера, Химика и Маркизу. Мы пренебрегаем чудаками, которых могли бы полюбить, и дураками, которым могли бы поклониться. Вот он, истинный завет Диккенса: свобода и многообразие человечества дают нам безмерные возможности. Перед ними безжизненны и ничтожны вся мудрость и слава мира. На освещенной сцене общественной жизни нам приходится выполнять то, что положено, подчиняться единым строгим стандартам. Только совсем безвестные люди могут расти во все стороны, как дерево. Только в частной жизни мы находим, что люди слишком похожи на самих себя, только там они индивидуальны, достигая огромных размеров и обретая краски комедии. Многие из нас проводят свою общественную жизнь среди безликих марионеток, подчиняющихся мелочным и отвлеченным требованиям общества. Лишь отворив заветную дверь и переступив порог своего дома, мы входим в страну великанов.
(Г. К. Честертон. "Чарльз Диккенс")

Он знал, что высшее счастье, известное нам со времен изгнания из рая, — это счастье несчастных. В этом он достоин восхищения. Пока он описывал радости бедняков, всегда такие непрочные, всегда находящиеся на грани между страданием и счастьем, он был велик. Ни один рассказ о человеческих наслаждениях, ни утопия, ни земной рай не в силах передать самую суть счастья так полно, как описание нечастых развлечений бедняка.
(Г. К. Честертон. "Чарльз Диккенс")

Согласимся, что Диккенс уделял слишком много внимания благополучию, уюту и покою. Согласимся, что он думал прежде всего о радостях угнетенных. Согласимся, что ему ничего не стоило сделать их много счастливей, чем в жизни. Согласимся со всем этим, и все же одна странность останется.
Этот благодушный Диккенс, обложившийся подушками и даже (кажется, иногда) заткнувший уши ватой; этот розовый мечтатель, этот пошлый оптимист — единственный из современных писателей, кто уничтожил отвратительные социальные язвы и добился желанных реформ. Диккенс действительно помог снести с лица земли долговую тюрьму — при всем своем благодушии, разрушать он умел. Диккенс выкурил Сквирса из его йоркширской норы, к своей радости — но не к радости Сквирса. Диккенс повлиял и на местный приход, и на нравы сиделок, и на похоронный ритуал, и на работный дом, и на Канцлерский суд. Они изменились, они теперь другие. Быть может, этого мало, но речь не о том. Социологи, пришедшие после него, могут считать эти реформы узкими или случайными. Однако они были, а сами социологи не могут сделать ровным счетом ничего. В проведении этих реформ Диккенс играл большую и несомненную роль, вот что главное. Если он — оптимист, то очень полезный и деятельный. Если он чересчур сентиментален, сантименты его весьма практичны.
<...> Среди миллионов, следующих за Христом, Диккенс занимает особое место. Призывая к реформам, он требовал: "Упраздните нищету", но в книгах своих возглашал: "Блаженны нищие". Он описывал их радости, и все кидались облегчить их горести. Он изображал их людьми, и все возмущались, что попрано человеческое достоинство бедняков. Как я уже говорил, не трудно понять, почему обличения Диккенса плодотворней обличений Гиссинга. Оба считали, что души людей — в тюрьме, но Гиссинг твердил нам, что души эти мертвы. Диккенс сказал, что они живы, и спасатели поняли, что еще не поздно спасти людей.
(Г. К. Честертон. "Чарльз Диккенс")

Каким талантливым он ни был, скуки он изображать не умел. Он был настолько полон жизни, что не мог вытерпеть в книге и минуты однообразия. Если у него на миг воцаряется молчание, мы только яснее слышим, как герой шепчется с героиней, злодей точит нож или пощелкивает machina, из которой вот-вот появится deus. Он замечательно описывал мрачные места, но не умел описать скучные. Он мог изобразить несчастный брак — но не скучный. Наверное, было бы очень интересно стать женой Квилпа. Этим духом непрерывного возбуждения пропитан каждый дюйм его книг, каждый уголок пейзажа. Пустынное место для него — то, где все может случиться. Он и не представляет пустынного места, где не может случиться ничего, к счастью для своей души, потому что ничего не случается только в аду.
(Г. К. Честертон. "Чарльз Диккенс")

Диккенс описал сотню зол, кроме одного: губительной рутины. Дурная школа, дурная тюрьма, дурной приходский совет много веселей у него и занятней, чем они были на самом деле. В сущности, он им польстил — и уничтожил их этой лестью. Он привлек всеобщее внимание к Бамблу и содействовал его гибели. Трудно найти лучший пример пользы и силы метода, который мы условно назвали методом оптимиста. Пока йоркширские школы прозябали в безрадостной скуке, их безгласно терпело общество и столь же безгласно ненавидели жертвы. Пока Сквирс был жесток и скучен, его не трогали; когда он стал жесток и занятен, его уничтожили. Пока Бамбл был непохож на человека, с ним мирились. Когда он стал человеком, человечество его отвергло. Чтобы вершить правосудие, мы должны помнить, что не только угнетенные, но и угнетатели — люди. Сатирик должен сотворить образ, прежде чем разбить его, как иконоборец. Диккенсу пришлось вдохнуть жизнь в Сквирса, чтобы ее отнять.
(Г. К. Честертон. "Чарльз Диккенс")

Никто на свете не вкладывал меньше оптимизма в изображение зла и злых людей. Слово "оптимизм" я употребил здесь в современном смысле — ведь теперь так называют попытку сделать вид, что зла на свете нет. Диккенс ни в малой мере в этом не повинен. Его погибшие души хуже, чем в жизни. У него кишат злодеи, редкие в современной литературе, — злодеи без единой "светлой черты". Светлой черты нет ни у Сквирса, ни у Монкса, ни у Ральфа Никльби, ни у Билла Сайкса, ни у Квилпа, ни у Брасса, ни у Чэкстера, ни у Пекснифа, ни у Джонаса Чезлвита, ни у Каркера, ни у Хипа, ни у Бландуа, ни у многих других. Если судить об оптимизме по соотношению зла и добра в человеческой душе, Диккенса никак не назовешь оптимистом. Он подчеркивал зло, как в мелодраме. Его можно было бы назвать вульгарным пессимистом.
Некоторые скажут, что его театральные злодеи — просто дань романтической условности. Я так не считаю. Образ беспросветного мерзавца, как и многое другое, он, конечно, унаследовал от всей европейской литературы. Однако он вдохнул в него и свою, особую и насыщенную жизнь. Он не выказывал никакой склонности смягчить его злодейство в угоду требованиям века, не пытался имитировать тонкий анализ, свойственный Джордж Элиот, или почтительный скепсис Теккерея. А все оттого, что он по своей натуре нуждался в буйном и таинственном противнике. Ему нужна была постоянная борьба, а бороться он стал бы только с живым человеком. Не знаю, мог ли он в то умеренное и рациональное время верить в дьявола, но в каждой его книге дьявол есть.
Хороший пример — такой персонаж, как Квилп. Вполне возможно, насколько я понимаю, что Диккенс хотел изобразить его несчастным, угрюмым калекой, выродком, чей ум исковеркан, как и тело. Но если он этого и хотел, он скоро расстался с таким желанием. Квилп ничуть не несчастен. Вся его прелесть в какой-то адской радости, жуткой резвости, от которой он скачет, как мяч. Квилп ничуть не угрюм; он весел, радушен и общителен. Он стремится повредить людям так сердечно, как человек добродушный стремится помочь. Он подносит яд с той шумной фамильярностью, с какой добрый хозяин угощает вином. Ум у Квилпа ничуть не искалечен, он вообще не калека, тело превосходно ему служит, он карлик и потому подвижен как птица, стремителен, как пуля. Словом, он в точности похож на черта средних веков — той поразительно здоровой эпохи, когда и падшие ангелы были весельчаками.
(Г. К. Честертон. "Чарльз Диккенс")

И все же источник того, что я назвал веселостью Диккенса, а многие зовут оптимизмом, очень глубок, он глубже слов. В сущности, это необычайно сильная тяга к жизни и к разнообразию, к бесконечной эксцентричности бытия. Слово "эксцентричность" подводит нас ближе всего к сути дела. Лучшее доказательство нашего неземного происхождения — в том, что мы считаем мир странным, хотя другого не видели. Мы чувствуем эксцентричность мира, хотя не знаем, где центр. Это ощущение владело Диккенсом, будоражило его мозг и сердце, словно в его жилах текла хмельная кровь эльфов. Улицы развертывались перед ним в поразительной перспективе, кувыркались домики, носы вырастали вдвое, а глаза — вчетверо. Потому он и был весел — только на гротеске может устоять философия радости. Мир не надо оправдывать машинально и бодро; не надо говорить, что он лучший из всех возможных миров. Он хорош не тем, что понятен и благоустроен, а тем, что непонятен и фантастичен. Он чудесен именно потому, что нам никогда его не выдумать; даже мысль о нем показалась бы нам глупой или слишком прекрасной. Наш мир — самый лучший из невозможных миров.
(Г. К. Честертон. "Чарльз Диккенс")

Час абсента миновал. Мелкие писатели больше не будут докучать нам тем, что Диккенс слишком весел для их печалей и слишком чист для их радостей. Но нам немало еще надо пройти, пока мы вернемся к тому, о чем он хотел нам поведать; а пойдем мы долгой английской дорогой, извилистой дорогой Пиквика. Но ведь о ней он и хотел поведать нам. Он хотел сказать, что дружба и истинная радость не случайные эпизоды в наших странствиях. Скорее странствия наши случайны по сравнению с дружбой и радостью, которые, милостью божьей, длятся вечно. Не таверна указывает путь, путь ведет к таверне. А все пути ведут к последней таверне, где мы встретим Диккенса с его героями и выпьем вместе с ними из огромных кубков там, на краю света.
(Г. К. Честертон. "Чарльз Диккенс")

003_Посмертные записки Пиквикского Клуба

readeralexey — Mon, 25 May 2026 16:48:52 GMT

Какую роль "Посмертные записки" сыграли в творческой судьбе Диккенса? Что необычного в истории их создания?

Меняется ли характер мистера Пиквика на протяжении романа?

Влияют ли персонажи друг на друга? Если да, то как?

Каким образом одни персонажи влияют на читательское восприятие других? Как Диккенс использует прием контраста в создании системы персонажей?

Сравните путь Пиквика и Джингля. Что дает сравнение для характеристики обоих?

Сравните Пиквика и Сэма Уэллера. Как развиваются их отношения?

Какова роль в романе женских персонажей? Что можно о них сказать?

Каков преобладающий модус в романе - сатира или юмор? На что направлена сатира Диккенса? Всегда ли содержание того, что описывается, соответствует юмористическому тону? Если нет, какой эффект производит это несоответствие?

Какова функция (функции) комического в романе?

Каково значение юмора для создания положительного героя у Диккенса?

Каково значение в романе "тюремных" эпизодов?

Какова роль вставных "готических", "романтических" новелл?

Какова литературная генеалогия (источники, прототипы) романа?

Какова преобладающая тональность и атмосфера в романе?

Отличаются ли первая (гл. 1-30) и вторая (гл. 31-57) части романа по тематике, настроению?

Что наиболее запомнилось в романе? Есть ли в романе темы, сцены, сохраняющие актуальность? Проанализируйте любимую сцену / эпизод / персонажа.

В чем проявляется "театральность" романа?

Есть ли в романе социальная проблематика? В чем она состоит?

В чем загадка обаяния образа мистера Пиквика? Сэма Уэллера?

Есть ли персонажи мировой литературы, которых можно было бы поставить рядом с Пиквиком по какому-либо признаку?

Прокомментируйте понятия "утопия", "идиллия", "наивность" в связи с романом.

Какие образы, темы, мотивы романа развиваются Диккенсом в последующем творчестве?

Прокомментируйте рассказ Дж. Б. Пристли "Возвращение мистера Пиквика". Зачем он был написан? Что хотел сказать автор?

***

Прокомментируйте:

"- Все ли готово? - спросил почтенный Сэмюел Слэмки мистера Паркера... - Ничего не забыто, я надеюсь?
- Ничего не осталось неиспользованным, дорогой сэр, ровно ничего. Внизу, у дверей на улицу, вас ожидают двадцать человек, вымытых для того, чтобы вы могли с ними поздороваться за руку; там же подготовлено полдюжины младенцев на руках у матерей, чтобы вы могли погладить их по головке и осведомиться об их возрасте; не забудьте о детях, дорогой сэр, это всегда производит большой эффект.
- Я постараюсь, - сказал почтенный Сэмюел Слэмки.
- Быть может, мой дорогой сэр, - если бы вы только могли, - я не говорю, что это необходимо, но если бы вы могли поцеловать одного из них, это произвело бы огромное впечатление на толпу.
- Не будет ли достаточно эффектно, если это сделаю не я, а мой пропонент или секундант? - спросил почтенный Сэмюел Слэмки" (глава XIII).

"Мистер Уордль был в ударе и так забавно вел игру, а пожилые леди так зорко следили за своими выигрышами, что смех не смолкал за столом. Была тут одна пожилая леди, которой аккуратно каждую игру приходилось платить за полдюжины карт, что неизменно вызывало общий смех, а когда пожилая леди насупилась, раздался хохот, после чего лицо пожилой леди постепенно начало проясняться, и кончилось тем, что она захохотала громче всех. Затем, когда у незамужней тетушки оказался "марьяж" и юные леди снова расхохотались, незамужняя тетушка собиралась надуться, но, почувствовав, что мистер Тапмен пожимает ей руку под столом, тоже просияла и посмотрела столь многозначительно, словно для нее "марьяж" был не так недоступен, как думают некоторые особы. Тут все снова захохотали, и громче всех старый мистер Уордль, который наслаждался шуткой не меньше, чем молодежь.
Если говорить о мистере Снодграссе, то он только и делал, что нашептывал поэтические сентенции на ухо своей партнерше, что настроило одного старого джентльмена на шутливый лад по поводу партнеров за карточным столом и партнеров в жизни и заставило вышеупомянутого старого джентльмена сделать на этот счет несколько замечаний, сопровождаемых подмигиваниями и хихиканьем и развеселивших все общество, а в особенности жену старого джентльмена. Мистер Уинкль выступил с остротами, хорошо известными в городе, но вовсе неизвестными в деревне, и так как все от души смеялись и высказывали свое одобрение, то мистер Уинкль был весьма польщен и доволен. Добродушный священник взирал благосклонно, ибо при виде счастливых лиц за столом добрый старик тоже чувствовал себя счастливым; и хотя веселились, быть может, слишком бурно, зато от души, а не для виду. А ведь в конце концов только такое веселье имеет цену" (глава VI).

**

В "Записках Пиквикского клуба" Диккенс одним прыжком вознесся с относительно низкого уровня на очень высокий. Он никогда больше не спускался до "Очерков Боза". Он, скорей всего, не поднимался больше до уровня "Пиквика". Конечно, "Пиквик" нельзя назвать хорошим романом, нельзя назвать и плохим — это вообще не роман. В определенном смысле он лучше, чем роман. Ни одному роману с сюжетом и развязкой не передать этого духа вечной юности, этого ощущения, что по Англии бродят боги. Это не роман, у романов есть конец, а у "Пиквика" его нет, как у ангелов. Точка, стоящая в конце последней напечатанной фразы, — не конец в литературном смысле слова. Еще в детстве мне казалось, что в моем "Пиквике" не хватает нескольких страниц, и я ищу их по сей день. Книгу эту можно кончить где угодно. <...> Правда, книга кончается тем, что Пиквик приобрел дом под Даличем, но мы-то знаем, что он там не усидел. Мы знаем, что он вырвался снова на дорогу приключений и, если мы попадем на нее где бы то ни было в Англии, он выйдет к нам по какой-нибудь тропинке.
(Г. К. Честертон. "Чарльз Диккенс")

Диккенс был скорей мифотворцем, чем писателем, — последним и, должно быть, величайшим. Ему не всегда удавалось создать человека, но всегда удавалось создать божество. Его персонажи — как Петрушка или Рождественский Дед. Они живут, не меняясь, в вечном лете истинного бытия. Диккенс и не думал показывать влияние времени и обстоятельств на человеческую душу; он не показывал даже, как душа влияет на время и обстоятельства. <...> Цель его иная: его герой висит в блаженной пустоте, где времени нет, нет и обстоятельств, как ни странно это звучит, если мы припомним божественный фарс "Пиквика". Но события этой книги при всей их фантастичности призваны выразить высшую, поистине дикую причудливость души или хотя бы показать ее читателю. <...> Дух, который он славит, — тот самый, что царит, когда двое друзей беседуют ночь напролет за бутылкой вина. Но для него они бессмертны, ночь бесконечна, а вино льется из бездонной бутыли.
Вот что надо сразу понять в "Пиквике" — здесь это еще важнее, чем в других книгах. "Пиквик" прежде всего история сверхъестественная. Мистер Пиквик — эльф, как и старик Уэллер. Это не значит, что того и другого выдержали бы качели из паутины, но, упав с них вниз головой, они остались бы живы. Точнее, Сэмюел Пиквик не эльф, он — сказочный принц, чудаковатый странник, Улисс какой-то дивной комедии. В нем хватает человеческого, чтобы странствовать и удивляться, но ему помогает веселый фатализм бессмертных существ. В нем хватает божественного чувства, говорящего ему в мрачный час, что он еще будет счастлив. Он пустился в путь на край света, но знает, что там его ждет хороший трактир.
(Г. К. Честертон. "Чарльз Диккенс")

Недостаток книги (если это вообще недостаток) не в изменении героя, а в изменении атмосферы. Дело не в том, что Пиквик становится другим, а в том, что другим становится "Пиквик". Как бы прекрасны ни были обе части, соединение их грешит против правил. <...> Пусть меняется герой — но мы не готовы к тому, чтобы менялся автор. А в "Записках Пиквикского клуба" изменился автор. К середине книги он сделал великое открытие, нашел свою судьбу и, что еще важнее, свой долг. Открытие это превратило автора "Очерков Боза" в автора "Дэвида Копперфилда".
(Г. К. Честертон. "Чарльз Диккенс")

Я уже говорил, что "Пиквик" — роман приключенческий, а Сэмюел Пиквик — романтический искатель приключений. Ничего необычного в этом нет. Но Диккенс сделал другое, небывалое: он выбрал в герои толстого буржуа, над которым легко посмеяться, и открыл, что именно он — идеальный искатель приключений. Поразительная новизна книги в том, что это приключения пожилого человека. Это сказка, где побеждает не младший из братьев, а старший из дядюшек. Получилось нечто новое, истинное и прекрасное. Ничто не требует такой простоты, как приключение. Никто не превзойдет в простоте честного и пожилого дельца. Для романтической повести он лучше, чем целая толпа трубадуров: молодой самохвал ждет приключений, как ждет наследства; когда же он получит то, чего ждал, он об этом забудет. Пожилой человек привык к рутине долга и, вырвавшись на волю, обретает вторую молодость. Старея, хорошие люди становятся проще, говорил Теккерей со свойственной ему глубиной и тонкостью суждений. <...> Диккенс подметил и показал нам — нелепо, но убедительно — это странное простодушие закатной поры. Круглое, как луна, лицо Сэмюела Пиквика и луны его очков освещают всю книгу светом округлой простоты. В них — важное удивление младенца, глубокое удивление, единственное истинное счастье, доступное человеку. Круглое его лицо — как старое круглое зеркало, где отражаются все причуды земного бытия; ведь удивление, говоря строго, единственный способ увидеть мир. Все это сложилось не сразу. Странно вспомнить первый замысел, мысль о клубе Нимврода, и Диккенса, измышляющего смешные трюки. Он выбрал (или кто-то выбрал) толстого пожилого простофилю, потому что тот словно создан, чтобы падать в люки, бороться с перинами, вываливаться из карет и тонуть в лужах. Но только Диккенс, он один, открыл по ходу дела, что этот толстяк создан спасать женщин, бросать вызов тиранам, прыгать, плясать, играть жизнью, быть всемогущим божеством и даже Дон Кихотом. Диккенс это открыл. Диккенс вошел в Пиквикский клуб, чтобы посмеяться, и остался там молиться.
(Г. К. Честертон. "Чарльз Диккенс")

"Идея света существует раньше, чем появляются звезды.
Все великие романы являются примерами тому, но в совершенно особом смысле единственным и изумительным примером этого является "Пиквик". В эволюции Диккенса этот роман представляет собой чистую массу света перед тем, как созданы были солнце или луна. Он есть сверкающая, незатемненная субстанция, из которой впоследствии были созданы все его звезды. Вы можете расщепить "Пиквика" на бесчисленное множество романов, так же как вы могли бы расщепить этот первозданный свет на бесконечное число солнечных систем. "Записки Пиквикского клуба" содержат в себе в первичной форме нечто вроде предчувствия, нечто вроде изначального видения всех детищ Диккенса... Он еще находится в юношеском вихре представлений о том мире, который он хотел бы сотворить. Он еще не установил по-настоящему, какую повесть он напишет, у него только имеется общее представление об этой повести... Но, прежде чем Диккенс написал хотя бы одну настоящую повесть, он имел нечто вроде видения. Это было видение мира Диккенса - лабиринт белых дорог, сеть фантастических городов, множество грохочущих экипажей, шумных рыночных площадей, буйных трактиров, странных и хвастливых личностей. Это и был "Пиквикский клуб"".
(Г. К. Честертон. Предисловие к "ПК")

007_Домби и сын

readeralexey — Mon, 25 May 2026 15:23:43 GMT

Какова композиция романа "Домби и сын" (завязка, кульминация, развязка)?

Сравните описание смерти Поля Домби (глава 16) с описанием смерти Нелл Трент ("Лавка древностей"). Дает ли этот эпизод "Домби и сына" повод для аналогичной критики?

Какова роль Поля Домби по отношению к отцу?

Кто главный герой романа "Домби и сын"? Есть ли у него предшественники в творчестве Диккенса?

Сравните Флоренс Домби с героинями предшествующих романов Диккенса.

***

Прокомментируйте:

"В этих трех словах выражалась одна единая идея жизни мистера Домби. Земля была создана для Домби и сына, дабы они могли вести на ней торговые дела, а солнце и луна были созданы, чтобы давать им свет; реки и моря были сотворены для плавания их судов; радуга сулила им хорошую погоду; ветер благоприятствовал или противился их предприятиям; звезды и планеты двигались по своим орбитам, дабы сохранить нерушимой систему, в центре которой были они" ("Домби и сын").

"В доме гостило несколько детей. Все они были так же свободны и счастливы со своими отцами и матерями, как розовые малютки напротив лондонского дома мистера Домби. Ничто их не стесняло, и они открыто выражали свои чувства. Флоренс старалась изучить их секрет, старалась угадать, чего недоставало в ней самой. Она надеялась теперь, открыв их тайну, научиться, как проявлять свою любовь к отцу и как обрести его любовь" ("Домби и сын").

**

Быть может, это случайность, но перелом в жизни почти точно совпал с переломом в творчестве. "Домби и сыну", задуманному, видимо, раньше, было суждено завершить ранние романы Диккенса. Не так уж легко определить разницу между книгами, написанными до него и после, но ее почувствует всякий, кто наделен хоть каким-нибудь чутьем. Очень грубо можно сказать так: в романах стало меньше карикатуры в чистом виде. Еще грубее можно сказать, что Диккенс перешел к реализму. <...> Говоря, что у Диккенса стало меньше карикатуры, мы до определенной степени обвиним его в упадке творческих сил. С детства он умел видеть мир неповторимо, буйно, по-своему; теперь он начал видеть его мягче, трезвее, ближе к другим. Он стал постигать и осваивать незнакомые, более обычные дары; причастился чужих литературных достоинств — сложной тонкости Теккерея и обстоятельности Джордж Элиот.
(Г. К. Честертон. "Чарльз Диккенс".)

"Домби" — последний из ранних романов, и это в нем важнее всего. Трудно сказать, почему мы ощущаем, что фарсы кончаются здесь, а не в "Копперфилде" и не в других книгах. Но так уж оно есть. Конечно, у Диккенса почти до конца были фарсовые сцены и люди. Но "Домби" — последний фарс, последняя книга, где действуют законы буффонады и тон задает балаганная нота. В определенном смысле следующую книгу можно назвать первым романом. Создание этого великого романа, "Дэвида Копперфилда", очень интересно и очень неясно, ибо он тайно созревал в его душе. Мы видели, что Диккенс менялся, что он мечтал овладеть искусством, больше того, стать реалистом. <...>И действительно, с каждым годом, до самой смерти, он владел техникой все лучше и лучше. В конце пути он попробовал силы на книге, прямо противоположной бесхитростной рыхлости "Пиквика". Последний его роман, "Тайна Эдвина Друда", держится только на композиции, на тонком и точном стратегическом расчете. Диккенс, способный к интриге не большем, чем Сим Тэппертит, здесь построил все на интриге. Неспособный хранить тайну, он попытался создать детектив и сохранил свою тайну навсегда. Новый Диккенс родился, когда Диккенс умер.
(Г. К. Честертон. "Чарльз Диккенс".)

002_Очерки Боза

readeralexey — Tue, 03 Mar 2026 18:50:59 GMT

Назовите возможных предшественников Диккенса в жанре быто- и нравоописательного очерка.

Какие типы очерков (по структуре, сюжету) входят в сборник?

В чем источник конфликта в очерках?

Какие темы, мотивы, сюжеты "Очерков Боза" использованы и развиты в последующих романах?

Что показалось наиболее интересным в прочитанных отрывках "Очерков Боза"?

Предвещает ли что-либо в очерках "великого неподражаемого" Диккенса?

Почему Диккенс перешел от очерков к романам?

***

Прокомментируйте:

"Существуют некоторые разновидности людей, которые - странно сказать - водятся, по-видимому, исключительно в нашей столице. Вы встречаете их ежедневно на лондонских улицах, но никто никогда не встречает их в каком-либо ином месте; как видно, они принадлежат к числу продуктов почвы и являются отличительной особенностью Лондона, как его пресловутый дым, грязные кирпичи и штукатурка."
("Гордые бедняки").

"Право, странно, как мало внимания - доброжелательного, злобного или равнодушного - привлекает к себе иногда человек, живущий и умирающий в Лондоне. Ни в чьей груди не пробуждает он симпатии; его существование никого не интересует, кроме него самого; нельзя даже сказать, что о нем забывают после его смерти, ибо никто не вспоминал о нем и при жизни" ("Мысли о людях").

"В манерах и внешности этого человека было нечто, позволившее нам вообразить всю его жизнь или, говоря точнее, весь распорядок его дня, ибо у людей такого сорта дни не отличаются друг от друга" ("Мысли о людях").

"Мистер Колтон был пожилых лет щеголь, престарелый юноша. Он часто говорил о себе, что хотя черты его не отличаются правильной красотою, но в них есть нечто поражающее. И, несомненно, это была сущая правда. Невозможно, казалось, посмотреть на его лицо, не вспомнив в ту же минуту круглолицый дверной молоток, наполовину льва и наполовину обезьяну. Сравнение это можно распространить на его характер и манеру беседовать. Он играл в молчанку, пока не получал толчка. Он никогда не заводил разговора, не высказывал никакой новой мысли, но если выдвигалась какая-нибудь банальная тема или, продолжая сравнение, - если кто-нибудь поднимал его, - он начинал колотить с изумительной быстротой. Иногда он страдал тиком, и в таких случаях можно было сказать, что молоток обернут сукном, потому что он производил гораздо меньше шума, чем в другие разы, когда он скучно отбарабанивал свое тра-та-та, в сотый раз повторяя одно и то же" ("Пансион").