| readeralexey | Дата: Воскресенье, 01.02.2026, 22:05 | Сообщение # 1 |
 Генерал-лейтенант
Группа: Администраторы
Сообщений: 633
Статус: Offline
| Прокомментируйте:
С тех пор и до самого конца книги его становились все серьезнее и все ответственнее. Диккенс все лучше как писатель — но не как творец. "Крошка Доррит" (она вышла в 1857 году) и тоньше, и много печальней других книг и потому печалит поклонников Диккенса... Что-то почти современное, безрадостное, нравственно чуждое Диккенсу есть в старом Доррите, сломленном жизнью и покорившемся гибели. Все это, правда, лишь преходящая тень, но яркий белый свет надежды, о котором я говорил вначале, все же тускнеет, дело революции гаснет понемногу, и приходит ночь неизбежности, когда никто ничего не может поделать. Впервые у Диккенса мы чувствуем, что его герою сорок пять лет. Кленнэм кажется нам намного старше Пиквика.
Однако серое облако скрылось, и Диккенс стал писать веселее, но все же на поздних его книгах лежит печать зрелости. Они искусны и тщательны, они мягче и тоньше изображают человеческие чувства. На страницы ложится тень новых, невеселых мыслей, порожденных закатом эпохи.
(Г. К. Честертон. "Чарльз Диккенс")
Веселое и сентиментальное представление о человеке как будто потускнело в "Крошке Доррит"... Повторяю, в поздних романах серьезная нота звучит по-разному, но повсюду. И всего выразительнее и глубже звучит она в "Больших надеждах" (1860—1861)...
(Г. К. Честертон. "Чарльз Диккенс")
Лучше или хуже он стал, овладев техникой реализма? Поздние его герои больше похожи на людей, но ранние, возможно, больше похожи на богов. Он умеет написать правдоподобную сцену, но тот ли это Диккенс, который умел описывать небывалое? Где молодой гений, творивший майоров и злоумышленников, каких не создать природе? Диккенс научился описывать будни не хуже Теккерея и Джейн Остин, но Теккерею не додуматься до Крамльса, и просто неловко представить мисс Остин, трудящуюся над Манталини. Много на свете хороших писателей, но Диккенс — один, и что же с ним стало?
(Г. К. Честертон. "Чарльз Диккенс")
Он остался живым до конца. В неразгаданной последней книге он появляется вдруг во всем великолепии, как фокусник, прощающийся с миром. В самую сердцевину разумной и невеселой повести о добром священнике и тихих башнях Клойстергема Диккенс спокойно вставил эпизод редкой прелести и исключительной нелепости. Я имею в виду комичную и невероятную эпитафию миссис Сапси, где покойница названа "почтительной женой", а муж ее, Томас, сообщает, что она "взирала на него с благоговением", и кончает словами, столь великолепно запечатленными на камне: "Прохожий, остановись! И спроси себя, можешь ли ты сделать так же? Если нет, краснея, удались". В самой немыслимой главе "Пиквика" не найти столь невероятной эскапады. Диккенс навряд ли посмел бы приписать их даже мошеннику Джинглю. Ни на одном кладбище нет столь бесценного надгробия; его и не может быть в мире, где есть кладбища. Такого бессмертного безумия нет в мире, где есть смерть. Мистер Сапси — одна из радостей, ожидающих нас на том свете.
Да, было много Диккенсов — умный Диккенс, трудолюбивый Диккенс, Диккенс гражданственный, но здесь явил себя Диккенс великий. Последний взлет невероятного юмора напоминает нам, в чем его сила и слава. Похвала этой блаженной нелепости пусть будет последней похвалой ему, последним словом признания. Ни с чем не сообразная эпитафия миссис Сапси станет торжественной эпитафией Диккенсу.
(Г. К. Честертон. "Чарльз Диккенс")
|
| |
|
|
