Персональный сайт

Вордсворт: манифест или поэзия?

riemukas72734808 — Mon, 28 Sep 2026 05:16:05 GMT

Когда мы говорим о романтизме, очень важно помнить про то, что творилось вокруг: какая политическая обстановка, настроения в обществе окружали поэта. Романтики не прятались от реальности — наоборот, они пропускали через себя всё, что происходило в мире, и выплескивали это в своих произведениях. Если в стране назревала буря, если люди страдали или надеялись, поэты это чувствовали и показывали в своих строках. Они часто писали о том, как сложно понять этот мир, как он ранит и как в нём можно потеряться. Вся боль, вся трагедия эпохи — всё это становилось их материалом.
Именно это я чувствую соприкасаясь с творчеством Уильяма Вордсворта. В предисловии к сборнику «Лирические баллады» Уильям Вордсворт ярко выразил свою авторскую точку зрения, не стремлюсь судить, что думают другие читатели, но возможно, кому-то может показаться неким манифестом о том, что поэзия должна говорить простым, человеческим языком, что природа — это главный учитель, а чудесное нужно видеть в обыденном.

Возьмём его стихотворение «The Idiot Boy». В данном стихотворении нет никаких возвышенных образов. Почти бытовая история: мать и соседка ищут заблудившегося слабоумного мальчика. Вордсворт использует простую речь, короткие фразы, которые звучат как обычный разговор. Он растягивает эту простую сцену на много строф, что буквально начинаешь чувствовать тревогу за героя.
При помощи этот приема смещается фокус, вместо наслаждением красоты слов, ты физически ощущаешь страх матери, ее чувства, ее переживания, несмотря на дефекты мальчика. Мы видим в этой маме настоящую Мать-Героиню, что тоже подчеркивает в Уильяме Вордсворте нерационального романтика.

А в стихотворении «We are Seven» ставит под сомнение логику «разумного» века?

Маленькая девочка отвечает рассказчику сколько у неё братьев и сестёр. Двое умерли, но для неё они всё равно живы.

“But they are dead; those two are dead!
Their spirits are in heaven!”
’Twas throwing words away; for still
The little Maid would have her will,
And said, “Nay, we are seven!”

Для нас — это мёртвые дети. А для ребёнка не так. Мы видим тонкое, детское, живое чувство ребенка знает о мире больше. И снова мы видим как привычное вдруг кажется удивительным, а удивительное — простым и понятным. И то, как простые люди, а не не короли и вельможи, становятся главными героями произведения, обращается к нашим чувствам.

Теперь про вопрос: где заканчивается манифест и начинается поэзия? На примере Вордсворта видно, что они неразделимы. В каждый раз, в каждом произведении Вордсворт превращает обычную жизнь в высокую поэзию, где обычные люди становятся главными героями — настоящими героями с большой буквы.

Как мы помним с наших лекций, не все были в восторге от такого подхода. Тут важно упомянуть Байрона. Байрон защищал старую поэтическую иерархию: поэт должен быть выше повседневности, придерживаться определенной формы, которая была уже принята.
Зато спустя время, уже в Америке, поэт и философ Ральф Уолдо Эмерсон посмотрел на Вордсворта совсем другими глазами. Эмерсон ценил тот самый разрыв с прошлыми правилами, когда поэт не цитирует древних авторов, а обращается к природе. К примеру, в другом произведении, открывающем его знаменитый цикл «Стихотворения о Люси» (The Lucy Poems) Lucy» автор через природу и взаимодействие с ней приближает нас к состоянию героя, его интуиции, что сейчас с его возлюбленной может что-то случиться.

My horse moved on; hoof after hoof
He raised, and never stopped:
When down behind the cottage roof,
At once, the bright moon dropped.
What fond and wayward thoughts will slide
Into a Lover's head!
“O mercy!” to myself I cried,
“If Lucy should be dead!”

Луна отображается как некой шальной мыслью поэта.
Именно природа в понимании Вордсворта влияет на душу и словно процеживается через временной промежуток.

В литературе манифест— письменное изложение новых эстетических или художественных принципов какого-либо направления. Вордсворт показал, что литература может менять жизнь, влиять на то, как люди думают и строят своё общество. Что герои есть и среди нас. Именно через свои произведения он вложил абсолютно новые истины, которые были закрыты, смотря на мир через «возвышенную литературу» аристократичного общества.

Кондратьева Н.В

Литературный манифест Вордсворта

readeralexey — Mon, 28 Sep 2026 05:03:11 GMT

Каким положениям Предисловия к "Лирическим балладам" можно найти подтверждения (иллюстрации) в поэзии Вордсворта?

***

Прокомментируйте:

Он рассужденьем и стихом зараз
Настойчиво уверить хочет нас,
Что проза и стихи равны для слуха,
Что грубой прозы часто жаждет ухо,
Что тот постиг высокий идеал,
Кто сказочку стихами передал.

(Байрон о Вордсворте, "Английские барды и шотландские обозреватели")

Who, both by precept and example, shows
That prose is verse, and verse is merely prose;
Convincing all, by demonstration plain,
Poetic souls delight in prose insane;
And Christmas stories tortur'd into rhyme
Contain the essence of the true sublime.

(Byron on Wordsworth, English Bards and Scotch Reviewers)

How would Milton curl his lip at such slipshod newspaper style! Many of [Wordswoth's] poems, as, for example, the Rylstone Doe, might be all improvised. Nothing of Milton, nothing of Marvell, of Herbert, of Dryden, could be. These are such verses as in a just state of culture should be vers de Societe, such as every gentleman could write, but none would think of printing or of claiming the poet's laurel on their merit.
<...>
And yet Wordsworth ... is really a superior master of the English language, and his poems evince a power of diction that is no more rivalled by his contemporaries, than is his poetic insight. But the capital merit of Wordsworth is, that he has done more for the sanity of this generation than any other writer.
<...>
...Wordsworth threw himself into his place, made no reserves or stipulations; man and writer were not to be divided. He sat at the foot of Helvellyn and on the margin of Winandermere, and took their lustrous mornings and their sublime midnights for his theme, and not Marlow, nor Massinger, not Horace, nor Milton, nor Dante. He once for all forsook the styles, and standards, and modes of thinking of London and Paris, and the books read there, and the aims pursued, and wrote Helvellyn and Winandermere, and the dim spirits which these haunts harbored. There was not the least attempt to reconcile these with the spirit of fashion and selfishness, nor to show with great deference to the superior judgment of dukes and earls, that although London was the home for men of great parts, yet Westmoreland had these consolations for such as fate had condemned to the country life; but with a complete satisfaction, he pitied and rebuked their false lives, and celebrated his own with the religion of a true priest. Hence the antagonism which was immediately felt between his poetry and the spirit of the age, that here not only criticism but conscience and will were parties; the spirit of literature, and the modes of living, and the conventional theories of the conduct of life were called in question on wholly new grounds, not from Platonism, nor from Christianity, but from the lessons which the country muse taught a stout pedestrian climbing a mountain, and in following a river from its parent rill down to the sea. The Cannings and Jeffreys of the capital, the Court Journals and Literary Gazettes were not well pleased, and voted the poet a bore. But that which rose in him so high as to the lips, rose in many others as high as to the heart. What he said, they were prepared to hear and confirm. The influence was in the air, and was wafted up and down into lone and into populous places, resisting the popular taste, modifying opinions which it did not change, and soon came to be felt in poetry, in criticism, in plans of life, and at last in legislation. In this country [the USA], it very early found a strong hold, and its effect may be traced on all the poetry both of England and America.

(R.W. Emerson. Europe and European Books. 1843)

Песни невинности и опыта

readeralexey — Thu, 17 Sep 2026 20:21:40 GMT

Какой из существующих переводов названия цикла "Songs of Innocence" вам кажется более удачным - "Песни невинности" или "Песни неведения"? Или, может быть, цикл следовало назвать "Песни наивности"?

Присутствует ли в "Песнях неведения" то, что составляет сам предмет неведения? Если да, в какой форме и что это?

Приведите примеры библейских аллюзий в "Песнях" (на языке оригинала).

Приведите примеры совмещения библейской и природной образности в "Песнях".

Чем отличаются "Песни опыта" от "Песен невинности"?

Есть ли место невинности (или неведению) в "Песнях опыта"? Если да, как это проявляется?

Есть ли место "опыту" в "Песнях невинности"? Если да, как это проявляется?

Как лирический герой цикла относится к Богу, к религии и к церкви?

Какого рода религиозность / философия присуща первой и второй частям цикла?

Как вы думаете, почему цикл создан в традициях литературы для детей? Стали бы вы читать его своим детям?

Какие еще традиции (литературные и не только) присутствуют в "Песнях"?

Проанализируйте "парные" стихотворения из двух частей цикла (например, «Ягнёнок» и «Тигр»; два «Трубочиста»; «The Little Boy Lost» и «A Little Boy Lost»; два стихотворения «Святой четверг»; две «Песни няни»; «Дитя-радость» и «Дитя-горе»). Какие выводы можно сделать о замысле цикла на основании их отличий?

Проанализируйте какое-либо стихотворение из цикла, смысл которого не очевиден (например, связанные (формально или по смыслу) стихотворения внутри "Песен познания": Introduction - The Earth's Answer; The Little Girl Lost - The Little Girl Found; The Sick Rose - The Angel или "самостоятельные", например, The Fly, My Pretty Rose-Tree...).

Есть ли стихотворения из всего цикла, которые особенно понравились / запомнились? Почему?

***

Какие мысли и чувства вызывает у вас художественное творчество Блейка (см., например, здесь)? Как оно соотносится с его поэтическим творчеством?

Что дает для восприятия поэзии Блейка ее авторское художественно-графическое оформление и способ изготовления книги ("illuminated books")?

Блейк - один из немногих литераторов, создавших свою собственную авторскую мифологию (ср. Толкин). Как вы думаете, что его побудило к этому?

По каким признакам Блейка можно отнести к романтизму, а по каким он выходит за рамки этого направления?

Йейтс в статье "Блейк и воображение" (Willian Blake and the Human Imagination) пишет: "Бывали люди, которые любили будущее страстно, как женщину, и будущее смешало свое дыхание с их дыханием, окутало их сумраком своих волос и укрыло от понимания современников" (There have been men who loved the future like a mistress, and the future mixed her breath into their breath and shook her hair about them, and hid them from the understanding of their times. William Blake was one of these men, and if he spoke confusedly and obscurely it was because he spoke things for whose speaking he could find no models in the world about him." // Y. B. Yeats. Ideas of Good and Evil, 1903.)
Как вы думаете, что именно в творчестве Блейка принадлежит "будущему"? И есть ли что-то, что возможно выразить более ясно по прошествии двухсот лет?

Романтизм

readeralexey — Wed, 16 Sep 2026 17:23:19 GMT

Романтик ли вы в душе? Если да, в чем это проявляется?

Какие из ключевых тем и понятий романтизма для вас наиболее интересны (свобода, творческое воображение, гениальность, героическая бунтующая личность, романтическая любовь, природа, детство, "простой народ", прошлое, иные (неевропейские) культуры и народы, "бессознательное" (сновидения, мистика, кошмары, иррациональные поступки, страсти), преступление, одиночество, безумие, смерть...)?

К этому списку можно добавить идеи, родившиеся или получившие развитие в эпоху романтизма, которые Джонатан Бейт перечисляет в своей лекции. Какие из этих идей и явлений вы считаете значимыми и влиятельными в современной культуре / молодежной среде / политике / литературе и кинематографе? Насколько они благотворны, нейтральны или разрушительны, по вашему мнению? --

"The idea of revolution and the idea of nationalism.
The preposterous suggestion that women, slaves and even animals might have rights.
Reverence for nature.
Vegetarianism and environmental consciousness.
The radical theory of anarchism and the conservative theory of the organic state.
The cult of personality and the idea of sincerity.
The reinvention of poetry as the expression of the self.
The belief that nothing matters more to us as human beings than our sensations, our feelings, that individualism and an individual’s ideals (whatever they may be) define our freedom and our modernity.
The practice of free love and the establishment of idealistic communes.
The vogue for naturalness in dress: no powdered wig, a figure-hugging dress resembling a chemise.
Short hair for women and long hair for men.
The conception of ‘the aesthetic’, which is to say a philosophical theory of beauty.
The modern meanings of the words ‘imagination’, ‘creativity’, ‘genius’, ‘literature’.
The freedom fighter on the streets and the hiker in the mountains.
The seaside holiday and the cult of celebrity.
A public appetite for sensation.
The vampire story and the science fiction novel.
The worship of Shakespeare.
The alarming notion that it might be glamorous to take drugs or commit suicide—or at the very least to live hard and die young.
Weltschmerz and ennui.
The rebel and the outsider; the egotist and the altruist.

- These are all ideas that emerged or grew in the Romantic age."

Каковы философские истоки романтической иронии и рефлексии?

Есть ли у романтизма религиозная составляющая?

***

Посмотрите примеры живописи романтизма здесь и здесь. Как вы думаете, почему художники любили изображать готические постройки и, особенно, их развалины? Что еще интересовало художников романтизма? Проанализируйте эволюцию творчества Уильяма Тёрнера.

Поэзия Вордсворта

readeralexey — Tue, 08 Sep 2026 17:04:26 GMT

Первый и "главный" поэт романтизма. Во всяком случае, для англичан (а не Байрон!).

Каковы основные темы лирики Вордсворта?

Что в "Лирических балладах" - "балладного" и что - "лирического"?

Вордстворт открыл для поэзии несколько новых тем. Например, тему безумия. Как вы думаете, чем она его привлекла? Что интересного в этой теме, как она представлена в поэзии Вордстворта?

Во многих стихотворениях Вордсворта центральный персонаж - женщина. Как вы думаете, почему? Насколько верно Вордсворт передает женское мироощущение?

Каков образ простого народа в лирике Вордстворта?

Какова жизнь простого народа в изображении Вордстворта?

Сколько временных пластов в стихотворении "Тинтернское аббатство"? Как они взаимосвязаны?

Сравните "Тинтернское аббатство" и стихотворение Пушкина "Вновь я посетил..."

Какое значение играет Природа в жизни лирического героя Вордсворта ("Тинтернское аббатство" и др.)?

Какую роль в жизни лирического героя Вордсворта играют птицы, животные, растения?

Другая открытая Вордсвортом тема для поэзии - детство. Чем интересно детство для Вордсворта?

Какое значение для лирического героя Вордсворта имеет прошлое, воспоминания? Можно ли сказать, что поэзия Вордсворта ретроспективна?

Что нового внес Вордсворт в традиции английского сонета?

Каковы темы сонетов Вордсворта?

Как вы думаете, почему Вордсворт решил вернуться к сонетной форме после большого перерыва (Милтон)?

Какие сонеты наиболее запомнились?

Что такое "места во времени" (spots of time)? Приведите примеры из поэзии Вордсворта.

***

Прокомментируйте:

There are in our existence spots of time,
That with distinct pre-eminence retain
A renovating virtue, whence, depressed
By false opinion and contentious thought,
Or aught of heavier or more deadly weight,
In trivial occupations, and the round
Of ordinary intercourse, our minds
Are nourished and invisibly repaired;
A virtue, by which pleasure is enhanced,
That penetrates, enables us to mount,
When high, more high, and lifts us up when fallen.
This efficacious spirit chiefly lurks
Among those passages of life that give
Profoundest knowledge to what point, and how,
The mind is lord and master – outward sense
The obedient servant of her will. Such moments
Are scattered everywhere, taking their date
From our first childhood.
(“The Prelude” 1850, XII: 208–225)

005_Лавка древностей

readeralexey — Wed, 27 May 2026 09:21:16 GMT

В чем новизна "Лавки древностей" (1840-41) по сравнению с предшествующим ("Николас Никльби") и последующим ("Мартин Чезлвит") романами?

Как вы думаете, насколько значим для романа (сюжет, образ главной героини, тема смерти) автобиографический аспект (смерть Мэри Хогарт)?

Каковы фольклорные / сказочные мотивы и образы в романе? Как они функционируют и модифицируются в романе о современной жизни?

Каковы литературные прототипы (параллели) образа Нелл и "маленькой маркизы"?

Приведите примеры гротеска в романе.

Сравните Нелл и "маленькую маркизу" между собой (сходства и различия их образов, судьбы, отношения к труду).

Сравните Нелл и "маленькую маркизу" с женскими персонажами других ранних романов Диккенса (например, Мадлена и Кэт Никльби; сходства и различия их образов, судьбы, отношения к труду). Какими художественными средствами достигается это различие?

Прочитайте статью К. Атаровой "Малютка Нелл: pro et contra". Какую оценку образа Нелл вы разделяете?

***
Прокомментируйте:

Получается превосходно, мне кажется, но сам я — несчастнейший из несчастных. На меня словно легла черная тень, и я с трудом продвигаюсь вперед. <...> Я еще долгое время буду не в состоянии оправиться. Никто не будет так тосковать по ней, как я. Мне все это так больно, что я даже выразить не могу всего, что чувствую. Старые раны начинают кровоточить всякий раз, когда я думаю, как об этом писать; что же будет, когда я начну писать, одному богу известно. <...> Когда я думаю об этой печальной повести, мне кажется, что Мэри умерла всего лишь вчера.
(Диккенс в письме Форстеру 7 января 1841 г.)

Эта повесть разрывает мне сердце, и я не могу собраться с духом, чтобы окончить ее. (Диккенс)

...Я намерен был окружить одинокую фигурку ребенка гротескными и дикими, хотя и не невозможными сотоварищами и собрать над ее невинным ликом и чистыми намерениями столь же странные и несовместимые с нею вещи, какими были те мрачные предметы, которые висели над ее изголовьем в начале ее истории.
(Предисловие Диккенса к роману ЛД)

"...В воображении моем носились все те же картины: мрачная лавка, рыцарские доспехи, словно привидения стоявшие вокруг стен, безобразные фигурки, скалившие на всех зубы, заржавленное железо, полусгнившее дерево, и посреди всего этого хлама, покрытого пылью, прелестная девочка, улыбающаяся во сне своим светлым, солнечным видениям"
(ЛД, глава I).

**

И, наконец, самое удачное — еле заметное движение Нелл к смерти — ее постепенное увядание во время путешествия к деревне, так мастерски данное намеками, а не описаниями, — ее пророческие размышления — приступ необъяснимой задумчивости, который накатил на нее, когда дом, где ей суждено было умереть, впервые предстал ее взгляду, — описание этого дома, старой церкви и церковного двора, — все это дано в строгом соответствии с тем впечатлением, какое должно было произвести... Эти завершающие сцены нарисованы так, как только способен человеческий язык, подгоняемый мыслью, чтобы взволновать наши чувства. И самый возвышенный пафос в значительной степени смягчен идеальностью. Книга не имеет себе равных, — даже приблизиться к ней может лишь «Ундина» Де Ла Мота Фуке.
(Э. По, рецензия на ЛД, 1841).

Знаете, тут нет ничего такого, в этой картинке у Диккенса, ничего, но этого вы ввек не забудете, и это осталось во всей Европе — отчего?
(Ф. М. Достоевский, "Подросток", 1875).

Надо иметь не сердце, а камень, чтобы читать без смеха о смерти малютки Нелл.
(О. Уайлд)

О маленькой Нелл, конечно, спорили и тогда, спорят и теперь. Одни просили Диккенса не убивать ее в конце книги; другие жалели, что он не убил ее в начале.
<...>
Читая Диккенса, мы снова и снова замечаем особую нежность к странным маленьким девочкам — к девочкам с очень ранним чувством долга, каким-то вундеркиндам добродетели. Знал ли он такую девочку? Умерла ли она и осталась в его памяти слишком бледной и неземной? Как бы то ни было, таких девочек много в его книгах. Крошка Доррит — одна из них, и Флоренс Домби с братом, и даже Агнес в детстве, и, конечно, маленькая Нелл. Ясно одно: как они ни прелестны, прелести детства в них нет. Они не дети, а "маленькие маменьки". Ребенок тем и хорош, тем и связан с другим миром, что он беззаботен, свободен от тягот, не похож на Нелл. Священный дар удивления ни разу не проявился в ней. На лице ее нет того прелестного, почти идиотского выражения, которое появляется на лице ребенка, когда он начинает догадываться, что в мире есть зло.
(Г. К. Честертон. "Чарльз Диккенс")

На самом деле настоящие герои «Лавки древностей» — Дик Свивеллер и Маркиза. Существенно, что эти двое здоровых, сильных, живых и любящих существ — единственные, или почти единственные, персонажи в романе, кто не гонится за малюткой Нелл. У них есть нечто лучшее, чем участие в мрачной охоте за этим безрадостным фантомом. Им нужно выстроить собственные романтические отношения, единственный настоящий роман во всем творчестве Диккенса. Так как они действительно самые чудаковатые герои книги, они и самые живые, человечные и романтичные... Когда Дик Свивеллер просыпается в постели и видит Маркизу, играющую в криббэдж, ему кажется, что они принц и принцесса из волшебной сказки. И он прав.
(Честертон)

Случай с Диккенсом — очень странный случай. Совершенно чудовищная безвкусица в изображении чувств, которой он то и дело грешил в своих книгах (а в «Лавке древностей» — так почти на каждой странице), — это не та безвкусица, когда писатель хочет вызвать у читателей чувства, которые сам не испытывает. Как раз наоборот — совершенно очевидно, что Диккенс переживает за свою малютку Нелл, и вместе с нею; что он оплакивает ее страдания; благоговеет вновь и вновь перед ее добродетелями; радуется ее радостям. И все это от полноты сердца; но беда в том, что переполнено-то оно очень странной и довольно-таки неприятной субстанцией. <...> Одна из самых разительных особенностей Диккенса заключается в том, что, как только вступают в ход его чувства, он тут же теряет рассудок. Переполненное сердце затопляет мозги и даже туманит глаза: ведь, когда Диккенс в слезливом настроении, он теряет способность, а может, и сознательно не хочет, видеть реальность. Единственно, к чему он стремится в подобных случаях, — это ощутить полноту сердца. <...> Страдания и смерть малютки Нелл огорчают его так же, как в реальной жизни они огорчили бы любого нормального человека — ведь страдания и смерть детей особенно остро ставят перед нами всю неразрешимость проблемы зла.
(О. Хаксли. "Безвкусица и литература").

**
"С наступлением сумерек я отправился на Грин-стрит и, вступив во владение моей новой квартирой, заметил, что дом этот имеет уже одного-единственного жильца - бедную одинокую девочку с виду лет десяти; но она казалась измученной голодом, а такого рода страдания нередко старят детские лица. От этой покинутой девочки я узнал, что она ночевала и жила здесь одна еще задолго до моего приезда, и бедное создание, узнав, что я буду ее компаньоном в ночные часы, выразило огромную радость. Трудно было назвать этот дом большим, то есть он не был большим в каждом отдельном этаже, но так как в нем было четыре этажа, то он был достаточно велик для того, чтобы производить впечатление абсолютной пустоты; а от отсутствия мебели возня крыс на лестнице и в передней производила необыкновенный шум, так что, кроме чисто физических страданий от голода и холода, это покинутое дитя страдало еще больше от созданного ею самой страха привидений. Я мог ей обещать защиту от этих врагов: присутствие человека уже само по себе было защитой; а что касается другой и наиболее необходимой помощи, я, увы, очень мало мог ей предложить.
<...>
Как только мистер Брунелль появлялся, она тотчас же спускалась по лестнице вниз, чистила его ботинки, пальто и т. д., и, кроме тех случаев, когда ее вызывали для исполнения какого-нибудь поручения, она никогда не выходила из мрачного ада кухни наверх до тех пор, пока при наступлении сумерек мой долгожданный стук не вызывал ее маленькие дрожащие шаги к парадной двери. Однако о ее дневной жизни у меня было очень мало сведений, за исключением того, что я узнавал из ее собственных рассказов ночью, потому что, лишь только наступали часы работы, я видел, что мое отсутствие было бы желательно.
<...>
Это были голодающий студент и бедное, беспризорное дитя. Если отвлечься от своеобразия ее положения, то она не была, что называется, интересным ребенком. Она не была ни красивой, ни очень сообразительной, ни особенно приятной в манерах".

(Thomas de Quinceу, Confessions of an English Opium Eater, Tauchnitz Ed., Leipzig, 1910, p. 182 - 183)

Dickens In Camp
by Francis Bret Harte

Above the pines the moon was slowly drifting,
The river sang below;
The dim Sierras, far beyond, uplifting
Their minarets of snow.

The roaring camp-fire, with rude humor, painted
The ruddy tints of health
On haggard face and form that drooped and fainted
In the fierce race for wealth;

Till one arose, and from his pack`s scant treasure
A hoarded volume drew,
And cards were dropped from hands of listless leisure
To hear the tale anew.

And then, while round them shadows gathered faster,
And as the firelight fell,
He read aloud the book wherein the Master
Had writ of "Little Nell."

Perhaps `twas boyish fancy,--for the reader
Was youngest of them all,--
But, as he read, from clustering pine and cedar
A silence seemed to fall;

The fir-trees, gathering closer in the shadows,
Listened in every spray,
While the whole camp with "Nell" on English meadows
Wandered and lost their way.

And so in mountain solitudes--o`ertaken
As by some spell divine--
Their cares dropped from them like the needles shaken
From out the gusty pine.

Lost is that camp and wasted all its fire;
And he who wrought that spell?
Ah! towering pine and stately Kentish spire,
Ye have one tale to tell!

Lost is that camp, but let its fragrant story
Blend with the breath that thrills
With hop-vine`s incense all the pensive glory
That fills the Kentish hills.

And on that grave where English oak and holly
And laurel wreaths entwine,
Deem it not all a too presumptuous folly,
This spray of Western pine!

1870

010_Язык и стиль Диккенса

readeralexey — Wed, 27 May 2026 08:23:17 GMT

Каким образом синтаксис Диккенса, построение предложения отражает художественные цели писателя?

Как менялся (обогащался) стиль Диккенса на протяжении его творческой жизни?

Как различаются объективно-описательный и субъективно-оценочный стили Диккенса? Какие художественно-стилистические приемы используются для юмористически-гротескного и элегически-лирического описания?

Какова структура описательного абзаца у Диккенса?

Каким образом достигаются эффекты остранения и подтекста? Приведите примеры.

***

Прокомментируйте:

"Стояли последние дни поздней осени, и заходящее солнце, пробившись наконец сквозь пелену тумана, застилавшую его с самого утра, ярко засияло над маленьким уилтширским селением, лежащим на расстоянии небольшой прогулки от славного старого города Солсбери". ("Мартин Чезлуит", глава II)

"Место действия - классная комната в школе, простая, невзрачная, со сводчатым потолком, голыми стенами, а квадратный указательный палец говорившего внушительно подчеркивал каждое нравоучение... Внушительности слов содействовал квадратный лоб оратора, напоминавший крепкую стену, с бровями вместо фундамента, тогда как его глаза помещались в двух темных подвалах под сенью этой стены. Внушительности способствовал также и широкий рот говорившего с тонкими, резко очерченными губами. Внушительность поддерживал и его голос, деревянный, сухой и повелительный. Эффект усиливался и его волосами, которые торчали по краям плешивой головы наподобие сосновой плантации, предназначенной защищать от ветра ее блестящую поверхность, покрытую сплошь шишками, подобно корке пирога со сливами, точно этот череп служил тесной кладовой для твердых фактов, собранных в ней. Внешность оратора, дышавшая упорством, квадратный сюртук, квадратные ноги, квадратные плечи, даже галстук, приученный схватывать его за горло, точно несговорчивый факт, - все это, вместе взятое, способствовало внушительности произносимых им речей" (Тяженые времена, 1.1).

"Проходя недавно без определенной цели мимо собора св. Павла, мы свернули в переулок и, пройдя по нему несколько сот ярдов, очутились, как и следовало ожидать, перед Докторс-Коммонс.
Войдя на тихий, сумрачный двор, вымощенный камнем и окруженный с четырех сторон хмуро взирающими на него кирпичными домами, на дверях которых были выведены краской имена ученых законников, мы остановились перед низкой дверью, усаженной по зеленому сукну медными шляпками гвоздей, и, осторожно толкнув ее, очутились в помещении, сразу поразившем нас своими крохотными оконцами, темной резной панелью стен и полукруглым помостом в дальнем его конце, где сидели несколько важных джентльменов в париках и ярко-красных мантиях". (Очерки Боза, Докторс-Коммонс)

"Mrs. Tibbs was, beyond all dispute, the most tidy, fidgety, thrifty little personage that ever inhaled the smoke of London; and the house of Mrs. Tibbs was, decidedly, the neatest in all Great Coram Street. The area and the area-steps, and the street-door and the street-door steps, and the brass handle, and the door-plate, and the knocker and the fan-light, were all as clean and bright, as indefatigable white-washing, and hearth-stoning, and scrubbling and rubbing, could make them".
"Миссис Тибс была, бесспорно, самой аккуратной, самой хлопотливой и самой бережливой маленькой особой, когда-либо вдыхавшей лондонский дым; а дом миссис Тибс был, несомненно, самым чистеньким на всей Грейт-Корэм-стрит. И черный ход, и черная лестница, и парадная дверь, и парадное крыльцо, и медная ручка, и дощечка на двери, и дверной молоток, и полукруглое окошко над дверью сияли и сверкали, потому что их неутомимо белили, чистили пемзой, скребли и терли". («Очерки Боза», "Пансион")

"Последний пьяница, который еще доберется до света домой, только что прошел мимо заплетающейся походкой, горланя припев вчерашней застольной песни; последний бездомный бродяга, которого нищета выгнала на улицу, а полиция не удосужилась оттуда убрать, забился, дрожа от холода, в какой-нибудь угол между каменных стен, чтобы хоть во сне увидеть тепло и пищу. Пьяные, распутные, отверженные скрылись от человеческих взоров; более трезвые и добропорядочные жители столицы еще не восстали для дневных трудов, и на улицах господствует безмолвие смерти". («Очерки Боза» "Улицы утром").

"Лошадей впрягли - кучер влез на козлы - жирный парень поместился рядом с ним - распрощались - и экипаж с шумом покатился" (ПК, глава IV).

"Незнакомец вернулся, и мистер Тапмен вместе с ним. Незнакомец что-то ему шептал и смеялся. Маленький доктор жаждал его крови. Он ликует. Он одержал победу" (ПК глава II).

"Эта мысль внезапно пронеслась у нее в голове, - а что, если этот человек войдет в ту комнату, что, если он собирается убить дедушку! Она была близка к обмороку. Так оно и есть. Он вошел. Там горел свет. Теперь он уже был в комнате, а она, оцепенев - почти без сознания, - стояла и смотрела на все это" (ЛД глава XXX).

"Моя мать, чувствуя недомогание, в глубоком унынии сидела у камина, сквозь слезы смотрела на огонь и горестно размышляла о себе самой и о лишившемся отца маленьком незнакомце, чье появление на свет, весьма равнодушный к его прибытию, готовы были приветствовать несколько пакетов булавок в верхнем ящике комода, имевших пророческий смысл; итак, в тот ветреный мартовский день моя мать сидела у камина, притихшая и печальная, и с тоскою думала о том, что едва ли она выдержит благополучно предстоящее ей испытание; утирая слезы, она подняла глаза, посмотрела в окно и увидела незнакомую леди, идущую по саду" (ДК глава I).

"Тем не менее достоверно, что я увидел его в церкви у обедни и что он потом проводил нас домой. Он зашел к нам взглянуть на прекрасную герань, стоявшую на окне в гостиной. Мне показалось, что он не обращал, однако, на эту герань особенного внимания и только, собираясь уходить, попросил матушку, чтобы она дала ему с герани цветочек. Матушка пригласила его сорвать себе любой цветок, но он, к моему удивлению, не пожелал этого сделать. Тогда матушка сама сорвала цветок и подала его черноволосому джентльмену. Принимая цветок из рук в руки, он сказал, что никогда, никогда с ним не расстанется. Я подумал про себя, что он, должно быть, порядочно глуп, если не знает, что цветок этот через день или два совершенно осыпется" (ДК глава II).

"Я никак не мог понять, почему у Пеготти такой странный вид и почему она с такой охотой готова вернуться к крокодилам. Так или иначе, мы вернулись к этим чудовищам с радостной готовностью с моей стороны, и мы зарывали их яйца в песок, чтобы солнце высиживало их; и мы убегали от них, и оставляли в дураках, то и дело сворачивая в сторону, а этого они не умели делать быстро, потому что были очень неуклюжи; и мы бросались за ними в воду, подражая туземцам, и вонзали им в глотку острые палки; и, одним словом, мы прошли всю науку о крокодилах" (ДК глава II).

"И каждый раз, когда я слышу или читаю слово "Ярмут", в моей памяти встает воскресное утро на берегу, колокола, зовущие в церковь, маленькая Эмили, склонившая головку на мое плечо, Хэм, лениво швыряющий камешки в воду, и уже поднявшееся над морем солнце, с трудом пробивающееся сквозь густой туман и открывающее нам зрелище кораблей, похожих на собственные тени" (ДК глава III).

"...Здесь были мальчишки хохочущие, мальчишки поющие, мальчишки болтающие, мальчишки пляшущие, мальчишки воющие; мальчишки шаркали ногами по полу, мальчишки прыгали вокруг учителя, скаля зубы, гримасничая, передразнивая его за его спиной и перед его носом; издеваясь над его бедностью, над его ботинками, над его фраком, над его матерью, надо всем, что с ним связано и что должно было бы вызывать их уважение" (ДК глава VII).

На восточной стороне Канцлерской улицы, точнее - в переулке Кукс-Корт, выходящем на Карситор-стрит, торговец канцелярскими принадлежностями, мистер Снегсби, поставщик блюстителей закона, ведет свое дозволенное законом дело. Под сумрачной сенью Кукс-Корта, почти всегда погруженного в сумрак, мистер Снегсби торгует всякого рода бланками, потребными для судопроизводства, листами и свитками пергамента; бумагой - писчей, почтовой, вексельной, оберточной, белой, полубелой и промокательной; марками; канцелярскими гусиными перьями, стальными перьями, чернилами, резинками, копировальным угольным порошком, булавками, карандашами; сургучом и облатками; красной тесьмой и зелеными закладками; записными книжками, календарями, тетрадями для дневников и списками юристов; бечевками, линейками, чернильницами - стеклянными и свинцовыми, перочинными ножами, ножницами, шнуровальными иглами и другими мелкими металлическими изделиями, потребными для канцелярий, - словом, товарами столь разнообразными, что их не перечислить, и торгует он ими с тех пор, как отбыл срок ученичества и сделался компаньоном Пеффера. По этому случаю в Куке-Корте произошла своего рода революция - новая вывеска, намалеванная свежей краской и гласившая: "Пеффер и Снегсби", заменила старую, с надписью "Пеффер" (только), освященную временем, но уже неразборчивую. Потому неразборчивую, что копоть - этот "плющ Лондона" - цепко обвилась вокруг вывески с фамилией Пеффера и прильнула к его жилищу, которое, словно дерево, сплошь обросло этим "привязчивым паразитом". (ХД, глава Х)

"Какая связь между замком в Линкеншире, городским домом, Меркурием в пудре и местонахождением Джо, отринутого законом подметальщика улиц, на которого упал слабый луч света, когда он подметал ступеньки кладбища?
Какая связь может существовать между множеством людей в бесчисленных житейских коллизиях, которые странным образом сходятся вместе, несмотря на то, что находятся на противоположных сторонах разделяющей их бездны?" (ХД глава XVI).

"Был воскресный вечер в Лондоне - мрачный, душный и пасмурный. Церковные колокола всевозможных тонов, звонкие и глухие, звучные и надтреснутые, быстрые и мерные, трезвонили как бешеные, вызывая трескучее, безобразное эхо. Меланхолические улицы, одетые копотью, точно трауром, нагоняли жестокое уныние на тех, кому приходилось любоваться ими из окон. На каждом перекрестке, на каждой улице, почти за каждым углом звонил, гудел, дребезжал какой-нибудь унылый колокол, точно чума царила в городе и телеги с трупами разъезжали по всем направлениям. Все, что могло бы доставить развлечение утомленному народу, было заперто и закупорено. Ни картин, ни редких животных, ни диковинных цветов и растений, никаких естественных или искусственных чудес Старого света: на все наложено строжайшее табу, так что безобразным божкам Полинезии в Британском музее могло бы показаться, будто они вернулись на родину. Не на что взглянуть, кроме улиц, улиц, улиц. Негде развеять хандру, не на чем отвести душу. Изнуренному труженику оставалось только сравнивать однообразие седьмого дня с однообразием шести остальных дней недели, думать о том, как тошно ему живется, и выпутываться как знает, наилучшим или наихудшим способом, смотря по обстоятельствам" (КД глава III.)

"They paused for a moment on the steps of the portico, looking at the fresh perspective of the street in the autumn morning sun's bright rays, and then went down.
Went down into a modest life of usefulness and happiness. Went down to give a mother's care, in the fulness of time, to Fanny's neglected children no less than to their own, and to leave that lady going into Society for ever and a day. Went down to give a tender nurse and friend to Tip for some few years, who was never vexed by the great exactions he made of her, in return for the riches he might have given her if he had ever had them, and who lovingly closed his eyes upon the Marshalsea and all its blighted fruits. They went quietly down into the roaring streets, inseparable and blessed; and as they passed along in sunshine and in shade, the noisy and the eager, and the arrogant and the froward and the vain, fretted, and chafed, and made their usual uproar". (КД, глава XXXIV)

006_Рождественские повести

readeralexey — Wed, 27 May 2026 07:34:00 GMT

Определите жанр "Рождественской песни в прозе". Как вы думаете, почему состоявшийся романист Диккенс обратился к иному жанру?

Каковы культурные и литературные истоки и составляющие повести?

Сравните образ главного героя "Рождественской песне" с образами "агеласта" в комедиях Шекспира (Шейлок, Жак, Мальволио). В чем сходство и различия?

Сравните образ главного героя "Рождественской песне" с образами других литературных скупцов (Скупой рыцарь, Плюшкин, Гобсек...). В чем сходство и различия?

Сравните "Рождественскую песнь" с жанрами средневекового театра (миракль, моралите).

Какова природа и функция сверхъестественного в "Рождественской песне"?

Каков образ Рождества в "Рождественской песне" и в чем для Диккенса состоит суть и философия праздника?

В чем заключается для Диккенса основа единения людей?

Каково значение темы смерти в "Рождественской песне"?

Приведите примеры символов в "Рождественской песне в прозе".

Какое значение в повести имеет "сказ" и образ рассказчика?

Какова роль и значение юмора в "Песне"?

Насколько убедительна "Рождественская песнь" как произведение нравоучительное?

Насколько убедительна "Рождественская песнь" как произведение религиозное?

***

Прокомментируйте:

‘...I am sure I have always thought of Christmas time, when it has come round — apart from the veneration due to its sacred name and origin, if anything belonging to it can be apart from that — as a good time; a kind, forgiving, charitable, pleasant time: the only time I know of, in the long calendar of the year, when men and women seem by one consent to open their shut-up hearts freely, and to think of people below them as if they really were fellow-passengers to the grave, and not another race of creatures bound on other journeys. And therefore, uncle, though it has never put a scrap of gold or silver in my pocket, I believe that it has done me good, and will do me good; and I say, God bless it!’
(Чарльз Диккенс. Рождественская песнь в прозе: святочный рассказ с привидениями. Строфа 1).

The curtains of his bed were drawn aside, I tell you, by a hand. Not the curtains at his feet, nor the curtains at his back, but those to which his face was addressed. The curtains of his bed were drawn aside; and Scrooge, starting up into a half-recumbent attitude, found himself face to face with the unearthly visitor who drew them: as close to it as I am now to you, and I am standing in the spirit at your elbow. (A Christmas Carol, stave 2)

И все пустились в пляс - все двадцать пар разом.Побежали по кругу пара за парой, сперва в одну сторону, потом в другую. И пара за парой - на середину комнаты и обратно. И закружились по всем направлениям, образуя живописные группы. Прежняя головная пара, уступив место новой, не успевала пристроиться в хвосте, как новая головная пара уже вступала - и всякий раз раньше, чем следовало, - пока, наконец, все пары не стали головными и все не перепуталось окончательно. <...> От икр мистера Физзиуига положительно исходило сияние. Они сверкали то тут, то там, словно две луны. Вы никогда не могли сказать с уверенностью, где они окажутся в следующее мгновение. И когда старый Физзиуиг и миссис Физзиуиг проделали все фигуры танца, как положено, - и бегом вперед, и бегом назад, и, взявшись за руки, галопом, и поклон, и реверанс, и покружились, и нырнули под руки, и возвратились, наконец, на свое место, старик Физзиуиг подпрыгнул и пристукнул в воздухе каблуками - да так ловко, что, казалось, ноги его подмигнули танцорам, - и тут же сразу стал как вкопанный. (РПП, строфа 1)
- ср.:
Впрочем, размышлять об этом не было времени, ибо скрипки и арфа принялись за дело всерьез. Мистер Пиквик выступил - руки накрест; вот он на середине комнаты и несется в самый дальний угол; резкий поворот у камина, и он мчится назад к двери. Все кружатся, крестообразно взявшись за руки; наконец, громко отбивают ногами такт и уступают место следующей паре; повторяется вся фигура - опять отбивается такт, выступает следующая пара, еще одна и еще - оживление небывалое. Наконец, когда все фигуры были исполнены всеми четырнадцатью парами и когда старая леди в изнеможении вышла из круга, а ее место заняла жена священника, мистер Пиквик не переставал, хотя никакой нужды в таких упражнениях не было, отплясывать на месте в такт музыке, улыбаясь при этом своей даме с нежностью, не поддающейся никакому описанию. (ПК, гл. 28)

Дух остановился возле небольшой кучки дельцов. Заметив, что рука Призрака указывает на них, Скрудж приблизился и стал прислушиваться к их разговору.
- Нет, - сказал огромный тучный мужчина с чудовищным тройным подбородком. - Об этом мне ничего не известно. Знаю только, что он умер.
- Когда же это случилось? - спросил кто-то.
- Да как будто прошедшей ночью.
- А что с ним было? - спросил третий, беря изрядную понюшку табаку из огромной табакерки. - Мне казалось, он всех переживет.
- А бог его знает, - промолвил первый и зевнул.
- Что же он сделал со своими деньгами? - спросил краснолицый господин, у которого с самого кончика носа свисал нарост, как у индюка.
- Не слыхал, не знаю, - отвечал человек с тройным подбородком и снова зевнул.
- Оставил их своей фирме, должно быть. Мне он их не оставил. Это-то уж я знаю доподлинно.
Шутка была встречена общим смехом.
- Похоже, пышных похорон не будет, - продолжал человек с подбородком. - Пропади я пропадом, если кто-нибудь придет его хоронить. Может, нам собраться компанией и показать пример?
- Что ж, если будут поминки, я не прочь, - отозвался джентльмен с наростом на носу. - За такой труд не грех и покормить.
Снова смех.

<…>

Scrooge listened to this dialogue in horror. As they sat grouped about their spoil, in the scanty light afforded by the old man’s lamp, he viewed them with a detestation and disgust, which could hardly have been greater, though they had been obscene demons marketing the corpse itself.
Скрудж... смотрел на этих людей, собравшихся вокруг награбленного добра при скудном свете лампы, и испытывал такое негодование и омерзение, словно присутствовал при том, как свора непотребных демонов торгуется из-за трупа.
(РПП, строфа 4)

Oh cold, cold, rigid, dreadful Death, set up thine altar here, and dress it with such terrors as thou hast at thy command: for this is thy dominion. But of the loved, revered, and honoured head, thou canst not turn one hair to thy dread purposes, or make one feature odious. It is not that the hand is heavy and will fall down when released; it is not that the heart and pulse are still; but that the hand was open, generous, and true; the heart brave, warm, and tender; and the pulse a man’s. Strike, Shadow, strike! And see his good deeds springing from the wound, to sow the world with life immortal.
О Смерть, Смерть, холодная, жестокая, неумолимая Смерть! Воздвигни здесь свой престол и окружи его всеми ужасами, коими ты повелеваешь, ибо здесь твои владения! Но если этот человек был любим и почитаем при жизни, тогда над ним не властна твоя злая сила, и в глазах тех, кто любил его, тебе не удастся исказить ни единой черты его лица! Пусть рука его теперь тяжела и падает бессильно, пусть умолкло сердце и кровь остыла в жилах, - но эта рука была щедра, честна и надежна, это сердце было отважно, нежно и горячо, и в этих жилах текла кровь человека, а не зверя. Рази, Тень, рази! И ты увидишь, как добрые его деяния - семена жизни вечной - восстанут из отверстой раны и переживут того, кто их творил!

‘Before I draw nearer to that stone to which you point,’ said Scrooge, ‘answer me one question. Are these the shadows of the things that Will be, or are they shadows of things that May be, only?’ Still the Ghost pointed downward to the grave by which it stood. ‘Men’s courses will foreshadow certain ends, to which, if persevered in, they must lead,’ said Scrooge. ‘But if the courses be departed from, the ends will change. Say it is thus with what you show me!’
- Прежде чем я ступлю последний шаг к этой могильной плите, на которую ты указуешь, - сказал Скрудж, - ответь мне на один вопрос, Дух. Предстали ли мне призраки того, что будет, или призраки того, что может быть?
Но Дух все также безмолвствовал, а рука его указывала на могилу, у которой он остановился.
- Жизненный путь человека, если неуклонно ему следовать, ведет к предопределенному концу, - произнес Скрудж. - Но если человек сойдет с этого пути, то и конец будет другим. Скажи, ведь так же может измениться и то, что ты показываешь мне сейчас?
Но Призрак по-прежнему был безмолвен и неподвижен.

‘Spirit!’ he cried, tight clutching at its robe, ‘hear me. I am not the man I was! I will not be the man I must have been but for this intercourse! Why show me this, if I am past all hope?’ For the first time the hand appeared to shake. ‘Good Spirit!’ he pursued, as down upon the ground he fell before it: ‘Your nature intercedes for me, and pities me. Assure me that I yet may change these shadows you have shown me, by an altered life!’ The kind hand trembled. ‘I will honour Christmas in my heart, and try to keep it all the year. I will live in the Past, the Present, and the Future. The Spirits of all Three shall strive within me. I will not shut out the lessons that they teach. Oh, tell me I may sponge away the writing on this stone!’
- Дух! - вскричал Скрудж, цепляясь за его подол. - Выслушай меня! Я уже не тот человек, каким был. И я уже не буду таким, каким стал бы, не доведись мне встретиться с тобой. Зачем показываешь ты мне все это если нет для меня спасения! Скажи же, что, изменив свою жизнь, я могу еще спастись от участи, которая мне уготована.

**

По нашему мнению, подобные повести безнравственны. Из них прямо выходит то заключение, что человек изменяется к лучшему не вследствие каких-нибудь важных причин, определяющих его жизнь, а случайным образом, по поводу явления духов или устрашенный ночными грезами.
("Отечественные записки", 1845 г., т. XXXVIII, отд. VI).

Who can listen to objections regarding such a book as this? It seems to me a national benefit, and to every man or woman who reads it a personal kindness. The last two people I heard speak of it were women; neither knew the other, or the author, and both said, by way of criticism, ‘God bless him!’ . . . As for Tiny Tim, there is a certain passage in the book regarding that young gentleman, about which a man should hardly venture to speak in print or in public, any more than he would of any other affections of his private heart. There is not a reader in England but that little creature will be a bond of union between the author and him; and he will say of Charles Dickens, as the woman just now, ‘GOD BLESS HIM!’ What a feeling is this for a writer to be able to inspire, and what a reward to reap!
(William Thackeray. Review of A Christmas Carol in Fraser’s Magazine, 1844)

И как эти мрачные видения в упомянутых романах, в "Рождественской песни" такую же важную роль играет мирный и радостный фон. Повесть эта неровна, иногда слаба, но с начала и до конца в ней неуклонно звучит однообразный голос радости. Она едина, как сновидение. Ведь сон может начаться Страшным судом и кончиться чаепитием, но Суд будет обыденным, как чай, а чай — страшным, как Суд. События сменяют друг друга с безумной быстротой, но все остается прежним. "Рождественская песнь" — филантропический сон, радостный кошмар; сцены пестры, они мелькают, как рисунки в альбоме, но не меняется настрой души — дух буйного благодарения и тяги к человеческим лицам. Начало повествует о скупце и зимнем дне, но мрачности в нем нет. Диккенс начинает рассказ радостным кличем и колотит в нашу дверь, как подвыпивший уличный певец. Слог его весел и прост; снег и град у него щедростью своей противопоставлены Скруджу, туман подобен огромному чану пива. Скрудж первых страниц не хуже, чем в конце. Он черств от всей души, сварливость его граничит с юмором, а значит, человечна, он просто ворчливый старый холостяк, который, как подозреваю, всю жизнь тайком дарил на рождество индеек. Не так уж важно, правдоподобно ли его раскаяние, — прелесть и благодать повести не в сюжете. Очаг истинной радости освещает и согревает всех героев, и очаг этот — сердце Диккенса. Обратили рождественские видения старого Скруджа или не обратили — они, во всяком случае, обратили нас. Являлись ему или не являлись духи Прошлого, Настоящего и Будущего, он узрел те нездешние существа, благодаря которым слово "дух" не противоречит выражению "в добром духе". Все, что случилось с ним, рождено и пропитано тем, что забыли и даже отвергли современные писатели, хотя для добропорядочной жизни это так же естественно и доступно, как сон, — положительной, пылкой, полной радостью. Повесть поет от начала до конца, как поет счастливый человек по дороге домой, а когда петь не может, она, как счастливый и добрый человек, радостно вопит. С первых же бодрых фраз она поэтична и восторженна. Поистине, это — рождественская песнь, и ничто другое.
(Г. К. Честертон. "Чарльз Диккенс".)

Своими "Рождественскими рассказами" Диккенс создал своеобразный жанр сказок о современном обществе. В них есть и Мальтус, и утилитаристы, и закон о бедных, и городской реалистический пейзаж. Но в них есть и эльфы, и гномы, и карлики, и привидения, и вещие сны. Политическая экономия и фольклор - вот, пожалуй, краткая формула диккенсовского художественного стиля в этих произведениях.
(Т. Сильман. Диккенс.)

009_Холодный дом

readeralexey — Wed, 27 May 2026 06:27:56 GMT

Как меняется тип и композиция романа в "Холодном доме" по сравнению с предшествующим творчеством Диккенса?

Элементы каких романных жанров соединяет в себе "Холодный дом"?

Обозначьте ключевые сюжетно-смысловые локации в романе. Как они взаимосвязаны на уровне сюжета и образности?

Каково художественное значение лондонского городского пейзажа?

Как соотносится добро и зло в мире романа по сравнению с предшествующими романами? Насколько оптимистичен "Холодный дом"?

Обсудите какой-либо аспект социальной проблематики романа (государство (Канцлерский суд), семья (брак и внебрачные дети), урбанизация (социальное расслоение, бедность, гигиена), религия (миссионерское рвение, отношение к внебрачным детям), преступность (этика и философия убийства)...)

Как соотносятся объективное и субъективное начала повествования?

Что является пружиной развития сюжета в романе?

Обсудите тему тайны, видимости и сущности в романе "Холодный дом".

Опишите систему персонажей в романе “Холодный дом”.

В чем значение образа подметальщика Джо?

Раскройте проблему среды и наследственности в романе Ч. Диккенса "Холодный дом".

Опишите женские характеры в романе Ч. Диккенса «Холодный дом» (Эстер, Ада, леди Дедлок). Какова их функция в романе, в т.ч. в рамках гендерной проблематики?

Какова главная тема (темы) романа? Главный герой?

Как главная тема (темы) романа раскрывается с помощью сюжета, системы персонажей, образности?

Раскройте символизм романа "Холодный дом" (название романа, имена собственные Крук, Флайт, Дедлок...).

С помощью какой символической образности воплощается тема Канцлерского суда?

Как развивается в романе тема детства (и детскости) по сравнению с предыдущими романами?

Сравните сцену смерти Джо (гл. XLVII) с аналогичными сценами в "Лавке древностей" и "Домби и сыне".

Опишите повествовательную технику романа. Как соотносятся, чем отличаются "голоса" повествователей? Меняется ли что-либо в их соотнесенности на протяжении романа? Всегда ли Диккенс стилистически последователен и сюжетно правдоподобен (ср. гл. 51)?

Какое значение в романе имеет тема внешности Эстер?

Прокомментируйте любовные линии в романе.

***

Прокомментируйте:

«Лондон. Осенняя судебная сессия - "Сессия Михайлова дня" - недавно началась, и лорд-канцлер восседает в Линкольнс-Инн-Холле . Несносная ноябрьская погода. На улицах такая слякоть, словно воды потопа только что схлынули с лица земли, и, появись на Холборн-Хилле мегалозавр длиной футов в сорок, плетущийся, как слоноподобная ящерица, никто бы не удивился. Дым стелется едва поднявшись из труб, он словно мелкая черная изморось, и чудится, что хлопья сажи - это крупные снежные хлопья, надевшие траур по умершему солнцу. Собаки так вымазались в грязи, что их и не разглядишь. Лошади едва ли лучше - они забрызганы по самые наглазники. Пешеходы, поголовно заразившись раздражительностью, тычут друг в друга зонтами и теряют равновесие на перекрестках, где, с тех пор как рассвело (если только в этот день был рассвет), десятки тысяч других пешеходов успели споткнуться и поскользнуться, добавив новые вклады в ту уже скопившуюся - слой на слое - грязь, которая в этих местах цепко прилипает к мостовой, нарастая, как сложные проценты.
Туман везде. Туман в верховьях Темзы, где он плывет над зелеными островками и лугами; туман в низовьях Темзы, где он, утратив свою чистоту, клубится между лесом мачт и прибрежными отбросами большого (и грязного) города. Туман на Эссекских болотах, туман на Кентских возвышенностях. Туман ползет в камбузы угольных бригов; туман лежит на реях и плывет сквозь снасти больших кораблей; туман оседает на бортах баржей и шлюпок. Туман слепит глаза и забивает глотки престарелым гринвичским пенсионерам, хрипящим у каминов в доме призрения; туман проник в чубук и головку трубки, которую курит после обеда сердитый шкипер, засевший в своей тесной каюте; туман жестоко щиплет пальцы на руках и ногах его маленького юнги, дрожащего на палубе. На мостах какие-то люди, перегнувшись через перила, заглядывают в туманную преисподнюю и, сами окутанные туманом, чувствуют себя как на воздушном шаре, что висит среди туч.
На улицах свет газовых фонарей кое-где чуть маячит сквозь туман, как иногда чуть маячит солнце, на которое крестьянин и его работник смотрят с пашни, мокрой, словно губка. Почти во всех магазинах газ зажгли на два часа раньше обычного, и, кажется, он это заметил - светит тускло, точно нехотя.
Сырой день всего сырее, и густой туман всего гуще, и грязные улицы всего грязнее у ворот Тэмпл-Бара, сей крытой свинцом древней заставы, что отменно украшает подступы, но преграждает доступ к некоей свинцоволобой древней корпорации. А по соседству с Трмпл-Баром, в Линкольнс-Инн-Холле, в самом сердце тумана восседает лорд верховный канцлер в своем Верховном Канцлерском суде.
И в самом непроглядном тумане и в самой глубокой грязи и трясине невозможно так заплутаться и так увязнуть, как ныне плутает и вязнет перед лицом земли и неба Верховный Канцлерский суд, этот зловреднейший из старых грешников.» (глава I).

"Много суток стояла такая погода, что деревья, казалось, отсырели насквозь, и когда топор дровосека мягко рубит и подсекает их, удары падают, не производя ни треска, ни стука. Олени кажутся пропитанными водой, и там, где они ступают, остаются болотца. В сыром воздухе звук выстрела теряет свою резкость, а дымок из ружья тянется ленивым облачком к увенчанной леском возвышенности, служащей фоном для падающего дождя. Вид из окон миледи Дедлок попеременно уподобляется то написанному свинцовой краской пейзажу, то пейзажу, нарисованному китайской тушью. Вазы на каменной террасе перед фасадом целый день собирают в себя дождь, и тяжелые капли падают - кап, кап, кап - на широкий настил из плитняка, исстари прозванный аллеей привидения. По воскресеньям маленькая церковь в парке оказывается покрытой плесенью; на дубовой кафедре выступают капли холодного пота, и везде как бы ощущается запах умерших Дедлоков, покоящихся в могилах" (глава II).

Из главы III (стиль Эстер)

Из главы III (мисс Флайт)

Из главы V (дом Крука)

Из главы VI (Скимпол)

"- Вы не утомите меня, добрые люди, - сказала миссис Пардигл... - Я наслаждаюсь трудной работой, и чем больше вы загрязните мою работу, тем мне приятнее.
- Тогда облегчим ей работу! - ворчал мужчина на полу. - Я хочу, чтобы она скорее была окончена. Я хочу, чтобы прекратились эти вторжения в мой дом. Я хочу, чтобы меня перестали вытаскивать на свет, как барсука. Вы пришли, по обыкновению, вынюхивать и выспрашивать... Отлично. Вам незачем стараться. Я избавлю вас от хлопот. Стирает моя дочь? Да, стирает. Посмотрите на воду. Понюхайте ее! Это то, что мы пьем. Как вам это нравится, и что бы вы сказали о джине вместо этого? Помещение у меня грязное? Да, грязное... понятно, грязное и, понятно, нездоровое. И у нас было пятеро грязных и нездоровых детей, и они все умерли младенцами. Тем лучше для них, да и для нас. Читал ли я книжечку, которую вы оставили? Нет, я не читал книжечки, которую вы оставили. Здесь никто не умеет читать, а если бы кто-нибудь и умел, мне она не нужна. Эта книжка подходит для младенцев, а я не младенец. Если вы оставите мне куклу, так я и с нею должен нянчиться? Как я вел себя? Ну что же, три дня я пил; и пил бы четыре дня, если бы были деньги. Я не подумал пойти в церковь? Нет, я не подумал пойти в церковь. А если бы и подумал, никто меня там не ждет. И кто подбил глаз у моей жены? Это же я подбил; и если она скажет, что не я, - соврет!"
<…>
"Эйда и я, мы чувствовали себя очень неловко. Нам казалось, что мы насильно ворвались сюда и нам здесь совсем не место, и обе думали, что миссис Пардигл вовсе не следовало бы так механически набрасываться на людей... Мы обе болезненно чувствовали, что между нами и этими людьми была железная преграда, устранить которую наш новый друг не мог. Кто и как мог ее устранить, мы не знали: но только не она. И то, что она читала и говорила, казалось нам, было неудачно выбрано для этих слушателей, даже если бы это преподносилось со всею возможной скромностью и со всем возможным тактом. Что касается книжечки, о которой упоминал человек, лежавший на полу, то с нею мы познакомились позже; а мистер Джарндис выразил сомнение, чтобы ее мог прочесть Робинзон Крузо, даже если бы на его пустынном острове не было никаких других книг" (глава VIII).

Из главы XI (Джо - Немо)

Из главы XV (дети Неккета)

"...Странное, вероятно, состояние быть таким, как Джо. Шататься по улицам, взирать на непонятные очертания и пребывать в полном неведении смысла этих таинственных знаков, в таком множестве пестреющих над магазинами, на углах улиц, на дверях и на окнах.
Видеть, как другие читают, видеть, как другие пишут, видеть, как почтальоны разносят письма, и не иметь ни малейшего представления обо всем этом языке - оставаться по отношению к нему слепым и немым" (глава XVI).

"Какое отношение имеют линкольнширское поместье Дедлоков, их лондонский дом, их Меркурий в пудреном парике к тем местам, где прозябает Джо, отщепенец с метлой в руках, на которого упал слабый луч света, когда он подметал ступеньку перед входом на кладбище? Какое отношение имели друг к другу многие люди, которые, стоя на противоположных краях разделяющей их бездонной пропасти, все-таки столкнулись, самым любопытным образом, на бесчисленных путях жизни?" (глава XVI)

"Много бурных речей было произнесено в парламенте и вне его относительно "Тома", и много было яростных споров о том, каким способом вывести "Тома" на путь истинный: будет ли он направлен на правый путь констеблями, приходскими сторожами, колокольным звоном, силой цифр, верными принципами вкуса, официальной церковью, протестантской церковью; предложить ли ему принять участие в хитроумной полемике, или поставить его дробить камни?
Посреди всей этой пыли и шума совершенно ясно только одно, а именно, что "Том" может или должен будет или станет предметом внимания для чьей-то теории, но никак не практической деятельности. И пока длятся эти обнадеживающие разговоры, "Том" идет своим прямым путем к гибели, со свойственной ему отчаянностью" (глава XVII).

"Но он ["Одинокий Том"] мстит за себя. Даже ветры, его посланцы, - и они служат ему в эти темные часы. Нет ни одной капли испорченной крови "Тома", которая не несла бы куда-нибудь заразу и порчу. В эту самую ночь она осквернит самую избранную кровь (в которой химический анализ найдет неподдельное благородство) какого-нибудь норманского дома, и его светлость не будет в состоянии сказать "нет" такому бесславному соединению. Нет ни одного атома грязи "Тома", ни одного кубического дюйма тлетворного газа, которым он дышит, нет бесстыдства и разврата, нет невежества, нет порочности, нет грубой животности, которые не взяли бы своего в любом общественном слое, - не проникали бы в плоть надменнейших из надменных и высокопоставленных. Поистине, заразой, грабежом, развратом "Том" мстит за себя" (глава XLVI).

Из главы XXIII (о Ричарде)

Из главы XXXI (Скимпол и Джо)

Из главы XXXII (смерть Крука)

Из главы XXXVI (внешность Эстер 1)

Из главы XLIII (у Скимпола)

Из главы XLVII (смерть Джо)

Из главы LI (Вудкорт у Воулса и Ричарда: рассказ Эстер)

Из главы LXI (Скимпол и предательство Джо)

«Но вот туман начал подниматься, как занавес, и мы увидели множество кораблей, о близости которых раньше и не подозревали. Не помню, сколько всего их было, хотя слуга назвал нам число судов, стоявших на рейде. Были там и большие корабли — особенно один, только что прибывший на родину из Индии; и когда солнце засияло, выглянув из-за облаков, и бросило на темное море светлые блики, казавшиеся серебристыми озерками, изменчивая игра света и тени на кораблях, суета маленьких лодок, снующих между ними и берегом, жизнь и движение на судах и во всем, что их окружало, — все это стало необычайно красивым». (глава XLV)

Из главы LXV (конец судебного процесса)

Из главы LXVII (внешность Эстер 2)

***

Диккенс хотел воплотить в Скимполе одну из самых страшных истин нравственной психологии: черту между заблуждением и грехом провести совсем нелегко. Он хотел показать, что и самые невинные пороки нельзя поощрять или оставлять в покое; он хотел сказать, что Скимпол, возможно, был когда-то не хуже Свивеллера. Если потворствовать лучшему из недостатков, он разрушит лучшую из наших добродетелей. Можно начать с человечнейшей слабости и прийти к слабости бесчеловечной. Скимпол означает, что граница зла ближе, чем нам кажется. Тот, кто не отдает долгов по широте душевной, может позже не отдавать их из скупости. Пороки как-то связаны, они помогают друг другу. Трезвенник может стать пьяницей из трусости. Смелый может от пьянства стать трусом. Диккенс хотел сказать своим Скимполом, что человек может стать воплощением эгоизма, если наделен только угодными Диккенсу добродетелями. Ничего нельзя упускать, нет на свете мелочей, говорит он.

(Г. К. Честертон. "Чарльз Диккенс")

004_Оливер Твист и другие ранние романы

readeralexey — Tue, 26 May 2026 23:32:14 GMT

Чем "Оливер Твист" (а также "Николас Никльби" и "Мартин Чезлуит") отличается от "Пиквика" в плане поэтики и содержания?

Какова в этих романах концепция общества, природа и масштабы социального зла?

Опишите образ и художественную функцию главного героя в "Оливере Твисте" и других ранних романах.

Объясните обозначение ранних романов как "роман характеров".

Каким образом разрешается конфликт в "Оливере Твисте", "Николасе Никльби"?

Поэтику каких трех жанров прошлых эпох соединяет Диккенс в своих ранних романах? Какую функцию выполняет каждый элемент?

*

Какая социальная тема представлена в романе "Оливет Твист" наиболее ярко (сиротство, работные дома, детский труд, преступность, судопроизводство, благотворительность...)?

Как связан с историей романа "Закон о бедных" 1834 года и философия Томаса Мальтуса и Иеремии Бентама?

Как решается в романе проблема нравственной свободы и принуждения?

Какова диалектика эгоизма и альтруизма в романе? Какое начало является определяющим в жизни общества?

Приведите примеры юмора, иронии, сарказма, сатиры в романе.

Опишите систему персонажей романа "Оливер Твист". Кто герой и антигерой романа?

Каковы особенности изображения ребенка в романе (на примере главного героя)? Какие смыслы, мотивы связаны с Оливером?

Сравните образ Оливера с образами других детей в романе. С образами детей в других романах 19 века (например, Гек Финн). Какова концепция Диккенса детства, человеческой природы?

Какую роль играет в развитии сюжета, а также характеристике героя мотив тайны происхождения Оливера? Есть ли аналогичные сюжетные схемы в предшествующей литературе?

Есть ли персонажи, образы которых строятся по контрасту? Что дает сравнение для характеристики обоих?

Есть в этом раннем романе художественные неудачи, проявляется ли как-то творческая незрелость автора?

Приведите пример удачного соотнесения описания места действия с характером самого действия.

Какова роль собаки Сайкса в развитии сюжета и характеристике персонажа?

Сравните описания состояния Сайкса и Раскольникова после убийства. Мог ли Сайкс покаяться?

Можно ли назвать роман реалистическим? Почему да/нет?

Можно ли назвать роман христианским? Почему да/нет?

Какие принципы отношения к бедным, пути решения проблемы бедности Диккенс косвенно критикует в романе и какие косвенно утверждает как должные?

***

Прокомментируйте:

Я читал десятки книг о ворах: славные ребята (большей частью любезные), одеты безукоризненно, кошелек туго набит, знатоки лошадей, держат себя весьма самоуверенно, преуспевают в галантных интригах, мастера петь песни, распить бутылку, сыграть в карты или кости - прекрасное общество для самых достойных. Но я нигде не встречался (исключая Хогарта) с жалкой действительностью. Мне казалось, что изобразить реальных членов преступной шайки, нарисовать их во всем их уродстве, со всей их гнусностью, показать убогую, нищую их жизнь, показать их такими, каковы они на самом деле, - вечно крадутся они, охваченные тревогой, по самым грязным тропам жизни, и куда бы ни взглянули, везде маячит перед ними большая черная страшная виселица, - мне казалось, что изобразить это - значит попытаться сделать то, что необходимо и что сослужит службу обществу. И я это исполнил в меру моих сил.
(Ч. Диккенс, предисловие к третьему изданию "Оливера Твиста", 1867 г.)

*

В "Пиквике" Диккенс подавил природную тягу к ужасам, в "Твисте" — тягу к смеху. Чад воровского притона навис над повестью, тень Феджина покрыла ее. Освещены только тесные комнатки мистера Браунлоу и Розы Мэйли, и от этого мгла за окнами кажется еще мрачней. По странной и счастливой случайности книгу иллюстрировал не Физ, а Крукшенк, в чьей манере была та судорожная сила, которая, в сущности, определяет преступную душу. Рисунки его мрачны и выразительны; в них есть не только болезненность, но и какая-то низость. В скрюченном теле и страшных глазах приговоренного Феджина ужасен не только смысл, но и техника исполнения. Здесь нет свободы линий, свойственной свободным; штрихи петляют, как затравленный вор. Это не изображение Феджина — это его работа.

Среди жутких и зловещих рисунков есть один, четкий и черный, который пропитан мучительной, подчас невыносимой поэзией повести. Оливер спит у открытого окна в доме одного из своих добрых покровителей. А за окном, такие большие, словно они тут, рядом, стоят Феджин и отвратительный Монкс и глядят на него; лица их гнусны и темны и нарисованы в истинно дьявольском духе. Сама низость этих ужасов ужасна; сама картонность двух злодеев доказывает как будто, что они много хуже злодеев обыкновенных.

Эти огромные бесы в окне передают, как я уже говорил, всю суть романа: ощущение, что воры — бесовское воинство, обрыскавшее небо и землю в поисках детской души и осадившее дом, где ее приютили. Вообще же Диккенс и Крукшенк не очень похожи. В художнике было что-то болезненное; писатель, при всей своей чувствительности, болезненным не был. Как Стивенсон, как любой мальчишка, он просто любил жуткие, кровавые истории о черепах, о виселицах, обо всем том, что страшит, а не печалит. Я до сих пор со свирепой радостью вспоминаю, как читал в детстве о бегстве Сайкса, особенно о неотступном голосе разносчика, повторявшего неумолимо до безумия: "Вывожу пятна, жирные пятна, грязные пятна, кровяные пятна", пока несчастный беглец не взвыл от ужаса. Для этой мальчишеской смеси жажды и отвращения есть хорошая поговорка: "напичкаться ужасами". Диккенс пичкал самого себя ужасами, как пудингом. Он пичкал себя ими потому, что был бодр и мог переварить что угодно. Самый простодушный и здоровый школьник на свете — Трэдлс — изрисовал свои книги скелетами.
(Г. К. Честертон. "Чарльз Диккенс")

"Ну и ну! Какие сказки рассказывают нам эти романисты! Боз, хорошо знающий жизнь, понимает, что его мисс Нэнси абсолютно неправдоподобный и насквозь вымышленный образ. Она так же похожа на любовницу вора, как пастушка Геснера на настоящую крестьянскую девушку. Он не осмеливается сказать правду об этих молодых женщинах. Разумеется, у них есть добродетели, как и у всех других людей, и более того - их положение порождает такие добродетели, которых нет у других женщин, но об этих добродетелях художник, правдиво изображающий человеческую природу, не вправе рассказывать; и если он не может обрисовать человеческий характер во всей его полноте, он не имеет права ограничиваться одной или двумя привлекательными чертами, а потому было бы лучше, если бы он вовсе воздержался от описания подобных личностей. Нынешняя французская литература насквозь фальшива и по большей части никуда не годится именно в силу этого заблуждения - писатели делают привлекательными разных монстров и (не говоря уже о пристойности и морали) эти образы не имеют ничего общего с действительностью."
(Уильям Мейкпис Теккерей. "Как из казни устраивают зрелище")

"Около миллиона голодных рабочих поднялись, вышли на улицу - и остановились. Что же еще было им делать? Обиды и жалобы этих людей были горьки, невыносимы, их гнев в то же время справедлив; но кто послужил причиной этих жалоб и от кого ждать помощи? У нас есть враги, но мы не знаем, кто они и что они; у нас есть друзья, но мы не знаем, где они. Как же нам быть: напасть ли на кого-нибудь, застрелить ли кого-нибудь или самим погибнуть от чьей-нибудь пули? О, если бы этот проклятый невидимый оборотень, который незримо высасывает кровь нашу и кровь наших близких, только бы принял образ, пусть он явился бы перед нами гирканским тигром, бегемотом хаоса, самим сатаной, пусть это будет какой угодно образ, лишь бы мы могли увидеть его, лишь бы мы могли его схватить!"
(Т. Карлайл. "Past and Present". 1843)

"Буржуазная действительность преображается. Она мрачна, чудовищна, но не мелка, не ничтожна, в ней есть величие, отталкивающее и притягательное. Даже пошлость и грязь импонируют своей колоссальностью. Вожделения и страсти по-торгашески низменны, но по-шекспировски грандиозны. Гнусная борьба из-за золота и наслаждений превращается в сражение гигантов, банальные мещанские несчастья - в античные трагедии."
(В. Р. Гриб. Художественный метод Бальзака // Избр. работы, М. 1956)

"В "Николасе Никльби" вы представляете двух честных, похожих на всех остальных, молодых людей, женящихся на двух честных, похожих на всех остальных, молодых девушках; в "Мартине Чезлуите" - еще двух честных молодых людей, как нельзя более похожих на двух первых, также женящихся на двух честных молодых девушках, столь же разительно схожих с двумя первыми; в "Домби и сыне" будет представлен уже только один честный молодой человек и одна честная молодая девушка".
(И. Тэн. Новейшая английская литература в ее современных представителях.)

*

Чтобы сделать героя живым, Диккенс делал его смешным; другого пути он не знал, и надо бы ему держаться этого. В "Мартине Чезлвите" жалко только барышень Пексниф, хотел того Диккенс или нет. Над тем, о чем он писал серьезно, мы можем посмеяться вволю. То, над чем он смеялся, остается священным навеки.
(Г. К. Честертон. "Чарльз Диккенс")

Американские эпизоды [в романе "Мартин Чезлуит"] немыслимо, предельно гротескны, и это еще не все. Молодой человек, сказавший о Британском Льве: "Подайте сюда этого льва! Я вызываю его, один на один!" — не только смешон. Не только смешон и тот, кто сказал Мартину, отрицавшему, что Тауэр — резиденция королевы: "Вы впали в ошибку, нередкую среди ваших сограждан". Диккенс подметил не только порок своих врагов, но и свой собственный. Великий демократ распознал одну из опасностей демократии. Великий оптимист увидел угрозу, таящуюся в оптимизме. А главное, настоящий англичанин распознал грех, присущий не только Америке, но и Англии. Не только американцы неустанно и самодовольно твердят патриотические полуистины, умасливают самих себя несвежим маслом лести, бросая грозный вызов неопасным противникам и требуя к ответу врагов малодосягаемых, наряжая привычное, неосознанное малодушие в перья отваги. Быть может, "Чезлвит" — карикатура на Англию. Как бы то ни было, в ученейшем колледже, в уютнейшем нашем поместье прозябают семена того безумия, которое населило книгу Диккенса, словно палату сумасшедшего дома, буйными Чоллопами и невменяемыми Бриксами. Безумие это — в идее, что хороший патриот за свою страну не беспокоится.
(Г. К. Честертон. "Чарльз Диккенс")

Америка Мартина Чезлвита — самый настоящий сумасшедший дом, но мы сами идем туда прямой дорогой. Ведь уверенность и даже благополучие почти неотделимы от безумия. Безумец — тот, кто живет в небольшом мирке и считает его большим; тот, кто живет малой частью истины и считает ее Истиной в целом. Он не может представить себе ничего за пределами своей концепции, замысла или видения. И чем резче делится мир на англосаксонский и всех прочих — на нас, великих, и на всех остальных, — тем больше оснований у нас думать, что мы медленно и верно сходим с ума. Чем тверже и благополучнее наше положение, тем яснее, что живем мы в иллюзорном мире, ведь реальный мир совсем не благополучен. Чем яснее и четче для нас наше превосходство, тем больше оснований считать, что мы грезим наяву. Ведь реальный мир не ясен и не бесспорен, он полон глубоких сомнений и грубых неожиданностей. Благополучие — и радость, и несчастье английских и американских погремов. Они громогласно нелепы, эксцентричны, и все-таки — благополучны. Между комнатой, увешанной коврами, и больничной палатой, обитой войлоком, разница невелика.
(Г. К. Честертон. "Чарльз Диккенс")

*

"Другие писатели, вроде Джонсона или Чарльза Лэма, тоже были великими Лондонцами; но Диккенс - это сам Лондон как таковой. Он до такой степени отождествлял себя с этим городом, что сам стал частью его кирпичей и его известки. О Лондоне Диккенса думают и говорят так, как будто он является его создателем и как будто подлинное название города - Диккенстаун".
(Неsketh Pearson. Dickens, His Character, Comedy and Career, London, 1949).

**

ОТРЫВКИ ИЗ ПРОИЗВЕДЕНИЙ

"Второго приглашения не понадобилось. Толкаясь и оттирая друг друга, хозяева и гости ринулись к столу и, не теряя даром времени, напали на еду. Прелестная невеста краснела очень сильно, когда на нее смотрели, и ела очень много, когда на нее не смотрели, а интересный жених работал ножом и вилкой с таким зверским видом холодной решимости, как будто задался целью как можно меньше оставить Кромльсам, раз уж его заставили заплатить за все эти вкусные вещи."
("Николас Никльби" глава XXV).

"Боже мой! Не горит ли где? Это набат!" - подумал Мартин.
Однако не было видно ни дыма, ни пламени, никакого признака пожара. Мартин видел, как еще три джентльмена, перепуганные и взволнованные, вынырнули из-за угла улицы и, столкнувшись на лестнице, вступили друг с другом в минутную борьбу и ворвались в дом в виде перемешанной кучи рук и ног. Не в состоянии больше выдержать, Мартин последовал за ними. Несмотря на быстроту бега, его обогнали еще два джентльмена, оттолкнули в сторону и вбежали, по-видимому совершенно обезумев от яростного возбуждения. <…>

Все ножи и вилки работали с почти ужасающей быстротой. Говорили очень мало. Каждый старался есть как можно больше, как будто завтра до завтрака должен был начаться голод и настала пора поддержать первый закон природы. Домашняя птица, считавшаяся главным предметом угощения, - индюк сверху, две утки снизу и две курицы посредине, - исчезла так быстро, как будто каждая птица применила к делу крылья и в отчаянии влетела прямо в человеческое горло. Устрицы в садках и в маринаде выскакивали из вместительных резервуаров и десятками проскальзывали в рты собравшихся. Исчезали самые острые пикули, целые огурцы исчезали, как фисташки. Целые горы неудобоваримых материалов таяли, подобно льду на солнце. Картина была и величественная и ужасная. Лица, страдающие дурным пищеварением, наедаясь до отвала, помимо себя питали целую толпу кошмаров, постоянно находившихся в их печени. Люди скупые, с дряблыми щеками, не удовлетворялись уничтожением тяжелых блюд и жадно поглядывали на пирожное."
("Мартин Чезлуит" глава XVI).

"Комнату наполняли всевозможные столы и комоды с влажным бельем. Живое изображение масляными красками замечательно жирного быка висело над камином, а в ногах кровати пялил глаза портрет одного из прежних хозяев (который, очень возможно, был братом быка, судя по сходству с ним)."
(МЧ глава XXXI).

"Мистера Джонаса воспитывали с колыбели в строжайших принципах силы удачи. Первым словом, которое он научился произносить, было "барыш", вторым - "деньги". За исключением двух результатов, не предвиденных, быть может, бдительным родителем, воспитание его может быть названо безукоризненным. Одним из пятен было то, что, долго научаемый отцом надувать всех и каждого, он незаметным образом приобрел расположение надувать и самого почтенного своего наставника. Второе пятно - он с детства привык смотреть на все как на вопрос о присвоении и постепенно стал смотреть с нетерпением на родителя как бы на некую сумму его личного достояния, не имеющую права пользоваться жизнью, которую следует запереть в особого вида железный сейф, обыкновенно именуемый гробом, и опустить в могилу с земляной насыпью."
(МЧ глава VIII).

"Большая часть их разговора сводилась к одному слову - "доллар". Все их тревоги, надежды, радости, привязанности, достоинства, ассоциации - все плавилось в доллары. Какой бы случайный вклад ни попал в невосприимчивую жидкость их разговора, они делали из него при помощи долларов густую и липкую кашу. Люди взвешивались на доллары, род вымеривался долларами, жизнь продавалась, ценилась за доллары. Следующим за долларом предметом, пользовавшимся у них уважением, было всякое начинание, имевшее конечной целью приобретение долларов."
(МЧ глава XVI).

*

"Никогда я не видывал, - продолжал монолог мистер Сквирс, - никогда я не видывал такого плута, как старый Никльби. Никогда! Его никто не раскусит. Ну и пройдоха этот Никльби! Нужно было видеть, как он трудился изо дня в день, и рылся, и копался, и крутился, и вертелся, пока не узнал, где прячется эта драгоценная миссис Пэг, и не расчистил мне дорогу для работы. Как он ползал, и извивался, и пролезал, словно безобразная гадюка с блестящими глазами и ледяной кровью! Как бы он преуспел на нашем поприще! Но оно для него слишком тесно. Его талант сломал бы все преграды, преодолел все препятствия, поверг перед собой все, пока не воздвигся бы, как монумент... Ну, конец я потом придумаю и скажу при случае..."
(НН, гл. LVII).

"Они ехали теперь по шумным, запруженным народом улицам Лондона; перед ними бесконечной лентой тянулся двойной ряд ярких огоньков, прерываясь там и сям то разноцветными снопами лучей, падавших из окон аптек, то ослепительными потоками света, проливавшимися из витрин магазинов, где сверкали драгоценные камни, красовались шелковые и бархатные ткани всех цветов радуги, манили взор изысканные лакомства, дорогие безделушки, всякие предметы роскоши, соперничая в великолепии и блеске и беспрерывно сменяя друг друга, точно сокровища, падавшие из рога изобилия. Бесконечной вереницей двигались по улицам прохожие, тесня и толкая друг друга и в своем торопливом стремлении вперед не удостаивая ни малейшим вниманием все эти богатства, выставленные им на соблазн. Экипажи всевозможного фасона и вида, сомкнувшись в одну плотную массу, неслись шумным, неиссякаемым потоком, увеличивая своим грохотом и стуком общий хаос. Много было любопытного в этой ежесекундно меняющейся, непрерывно разнообразной панораме, которая развертывалась перед глазами путников. Роскошные наряды, редкие произведения всех частей света, соблазнительная снедь, способная возбудить самый пресыщенный аппетит и удовлетворить самый избалованный и прихотливый вкус, ослепительно сияющие золотые и серебряные вазы, блюда, кубки самых изящных и разнообразных форм, ружья, пистолеты, шпаги и другие патентованные орудия истребления, всякие хирургические приборы и бандажи для калек, приданое для новорожденных, лекарства для больных, гробы для умерших, кладбища для покойников - все это вместе и в такой тесной близости одно от другого производило впечатление мелькающей перед глазами какой-то дикой вакханалии, вроде изображенной старинным голландским живописцем фантастической пляски смерти, и было полно такого же глубокого поучительного смысла для людской толпы, беспечно стремившейся мимо.
И эта самая толпа заключала в себе немало новых материалов для размышления. Грязные хламиды уличных певцов развевались у блестящей, ярко освещенной витрины ювелира. Бледные, изможденные лица припадали к окнам, за которыми были выставлены разные соблазнительные яства; жадные глаза впивались во все это изобилие, отделенное от них одним только тонким стеклом, но для них эта хрупкая преграда была неприступной железной стеной. Полуголые дрожащие фигуры останавливались поглазеть на индийские шали и затканные золотом восточные ткани. В доме гробовщика праздновались крестины; траурные драпировки останавливали пышные приготовления к свадьбе в роскошных чертогах. Жизнь шла рука об руку со смертью, богатство сталкивалось с нищетой, голод и пресыщение сводили всех в одну и ту же могилу.
Это был Лондон."
("Николас Никльби", глава XXXII).