Магистерское исследование Анастасии Евгеньевны Строк представляется весьма актуальным, поскольку наследию Э. Булвер-Литтона — в его идейном и жанровом многообразии — в отечественном литературоведении до недавнего времени уделялось сравнительно мало внимания. Этому писателю в России, можно сказать, «не повезло»: сказалось и отсутствие качественных переводов на ранних этапах рецепции, и превратности литературных вкусов, и идейная «чужеродность» в XX столетии. Исследование А. Е. Строк отражает рост внимания к Литтону в последние годы, о котором свидетельствует количество издаваемых переводов и число защищаемых диссертаций. Думается, современный интерес к Булвер-Литтону закономерен: социально-философская проблематика его романов не только не утрачивает значимости, но эта значимость со временем возрастает. Право и социальная справедливость, колониализм и политические утопии, феминизм и трансгуманизм, материализм и духовный поиск — сегодня эти темы не менее актуальны, чем полтора-два столетия назад. В этой связи избранный в диссертации ракурс представляется весьма удачным: автор ставит задачу вписать творчество Булвер-Литтона в идейно-философский, культурный контекст его эпохи, а также (на примере творчества Г. Уэллса) продемонстрировать востребованность его наследия последующим поколением литераторов.
Работа, таким образом, строится на стыке литературоведения, истории философии и науки, культурологии. Соответственно, она весьма масштабна по задачам и охвату материала: автор подробно рассматривает созданные на протяжении сорока лет четыре романа и один рассказ Булвер-Литтона и, кроме того, освещает творческий диалог писателя с двумя литературными «гигантами» — Ч. Диккенсом и Г. Уэллсом, а также множеством современников самых разных идейных и научных (или псевдонаучных) направлений — от У. Годвина и Ч. Дарвина до М. Фарадея и участников спиритических сеансов.
Сразу скажем, что А. Е. Строк успешно справилась с поставленной в работе амбициозной задачей. Представленный ею на протяжении трех глав и восьми разделов «продольный срез» творческого наследия Булвер-Литтона высвечивает в избранном ракурсе его место в викторианской культуре, направление творческой и идейной эволюции писателя, векторы его влияния на великих и ныне уже безвестных современников.
При этом работу отличает сравнительно небольшое число дословных цитат из научных источников, автор в большинстве случаев ограничивается собственным изложением тех или иных положений работ предшественников с ссылками на эти работы. Это придает тексту большую цельность и оригинальность, свидетельствует о самостоятельности, независимости мысли автора, уверенном и органичном освоении ею научных источников.
Излагая по ходу обсуждения содержание произведений Булвер-Литтона, автор диссертации неизменно снабжает практически каждый абзац такого изложения четкими формулировками обобщающих наблюдений и выводов, что обеспечивает научный характер всех фрагментов текста, никогда не сводящегося к простому пересказу.
К сильным сторонам работы можно отнести внимание исследователя, помимо тематики, также к повествовательным стратегиям (форма повествования, смысловая амбивалентность, игра с ожиданиями читателя) и к современной рецепции разбираемых произведений. Отдельно следует отметить обсуждение эстетических взглядов Булвер-Литтона, не утративших и сегодня теоретического интереса. И, безусловно, особого внимания в работе заслуживает анализ романа «Грядущая раса» (1871), актуального по своей проблематике и характеру футорологических прозрений, которые лишь XXI век позволяет по достоинству оценить.
Введение с его низбежно обзорным характером в данной работе выгодно отличает аналитизм, наличие обобщающих выводов и характеристик, что делает этот специальный раздел научно содержательным. Обзор исследовательской литературы по творчеству Булвера и смежным темам носит систематический характер. Правда (и здесь мы переходим к пожеланиям и замечаниям), было бы желательно уделить большее внимание отечественным работам по Булверу (пункты 87-94 Библиографии), не ограничиваясь их простым тематическим перечислением, поскольку автор вписывает свое исследование прежде всего в отечественную научную традицию.
Одновременно в формулировках цели, задач и предмета исследования во Введении можно заметить некоторую двусмысленность. Так, «Цель настоящего исследования состоит в том, чтобы определить роль прозы Булвер-Литтона в контексте викторианской культуры» (с. 15). Если имеется в виду, что викторианская культура является контекстом прозы Булвера, в котором ее и предполагается рассматривать, то словосочетание «определить роль» здесь кажется излишним. Формулировка могла быть изложена проще: «рассмотреть прозу Булвер-Литтона в контексте викторианской культуры», что предполагает более «филологический» характер работы (и практически совпадает с формулировкой темы работы). Если же имеется в виду вклад прозы писателя в формирование собственного контекста, то требуется уточнить, в каком именно явлении или круге явлений викторианской культуры «роль» прозы Литтона будет рассматриваться («культурологическая» направленность работы). Формулировки задач работы, следующие сразу за определением цели (с. 15), свидетельствуют именно о ее филологической направленности — намерении рассмотреть тематику и проблематику романов Литтона, их жанровое своеобразие и новаторство. Но этот вывод о в основном «герменевтическом» характере интереса исследователя далее как будто опровергается формулировкой предмета исследования: «Предметом исследования выступают механизмы воплощения ключевых противоречий викторианской культуры в произведениях Булвер-Литтона» (с. 15, выд. нами. – А. А.), что предполагает преимущественный интерес к поэтике романов.
Впрочем, эта амбивалентность формулировок может быть и намеренной, поскольку работа в конечном счете имеет двойную — литературоведческую и культурологическую — направленность, рассматривает произведения Литтона в контексте викторианской культуры многоаспектно и разнонаправленно. Автору удается соблюсти баланс между крайностями культурно-исторического редукционизма («растворения» художественного произведения в контексте эпохи) и имманентного анализа. Возникшие было вопросы и недоумения разрешаются в заключительном абзаце работы: «Произведения Булвер-Литтона, таким образом, воспроизводят научные, политические и философские противоречия викторианской эпохи самого разного толка. Булвер-Литтон сам был непосредственным участником многих описываемых им процессов, что делает его не просто бытописателем традиций своего времени, а одним из создателей этих традиций. В этом смысле проза Булвер-Литтона даже не столько отражает викторианскую культуру, сколько ее формирует, что показательно выделяет его прозу среди современников писателя» (с. 132). Тем не менее, автору можно было бы пожелать более продуманно относится к специальным формулировкам, избегать в них амбивалентности и неопределенных косвенных обозначений (например, в «задачах», — «популярная философия викторианской эпохи», с. 15 — не очень понятно, что здесь имеется в виду).
Еще одним пожеланием к исследованию может быть большая проработанность концептуальной, теоретической базы используемых в ней понятий.
Так, понятие «викторианская культура», которое фигурирует в названии работы, остается в ней без определения, не раскрывается в его смысловых узлах, интересующих автора опорных точках, что делает неоднократное обращение к этому понятию на протяжении работы довольно условным. Думается, такие характеристики как «противоречивость» (с. 5), «парадоксальность» (с. 8) и «фрагментарность» (с. 9) все же недостаточны для раскрытия своеобразия викторианской культуры: они приложимы ко многим культурным явлениям. По-видимому, автор исходит из предпосылки очевидности содержания понятия «викторианская культура». Но поскольку речь идет о чрезвычайно сложном, многосоставном явлении, желательно было бы прописать те его грани, которые наиболее актуальны для концепции данной работы.
Например, раскрытие в первой главе социально-философской, нравственной проблематики «ньюгейтского» романа, думается, только выиграло бы от обсуждения идейного наследия Р. Оуэна и Дж. Бентама, Э. Берка и Т. Карлайла. Тем более, что вторая глава, содержащая в своем названии заявку на такое обсуждение («идейно-философские поиски викторианской эпохи»), ожидаемо отсылает к наследию немецких романтиков, работам У. Годвина, спиритической литературе. То же внимание к идейно-философскому контексту эпохи закономерно присуще и третьей главе, где обсуждается проблематика колониализма, феминизма, расизма, политических утопий, науки (М. Фарадей, С. Ньюком, Т. Хаксли, Ч. Дарвин, Э. Ланкестер...). Однако первой главе, кажется, не хватает подобного рассмотрения взглядов предшественников и современников на человеческую природу и политические теории, нравственные аспекты политики и законотворчества. Равным образом, разговор о «гносеологии» Булвер-Литтона, к которому периодически на протяжении работы возвращается автор, вряд ли будет полноценным без учета «критик» И. Канта. Понятно, что философские взгляды не могут прямо транслироваться в большую литературу (если мы не говорим о философской прозе), но все же они как бы освещают изнутри мир произведения, обуславливая и читательское восприятие. Животрепещущие проблемы, поднимаемые в «Поле Клиффоде», волновали многие умы XIX века (вспомним у Достоевского: «Знаешь ли ты, что пройдут века и человечество провозгласит устами своей премудрости и науки, что преступления нет, а стало быть, нет и греха, а есть лишь только голодные»). Это побуждает помещать творчество Литтона в более широкий контекст, каковая задача, собственно, и ставится в работе, хотя не всегда решается достаточно последовательно.
Случается, что к более точным формулировкам своих тезисов автор постепенно приходит в ходе работы. Так, об Оливере Твисте читаем: «По мнению Диккенса, никакие обстоятельства не смогут изменить человека, если он сохраняет в душе веру в высшую добродетель» (с. 48-49, курсив наш — А. А.); «автор “Оливера Твиста” уверен в возможности торжества светлого начала даже в самом порочном обществе» (с. 49, курсив наш — А. А.). Но лишь в Заключении вывод обретает желательную строгость: «По мнению автора «Оливера Твиста», врожденная добродетель всегда сильнее порочащих обстоятельств, что и доказывает судьба Оливера» (с. 130, курсив наш — А. А.). Действительно, в «Оливере Твисте» Диккенс, как известно, продолжает далекую от реализма линию просветительского романа с его верой в неизменность и торжество благой человеческой натуры (ср. романы Филдинга).
Определенных уточнений требуют и следующие положения работы: «Получается, что представленный в романе месмеризм подтверждает христианские догмы, а не противоречит им. Духовный поиск Фенвика заканчивается однозначным признанием существования души и ее сакральной природы» (94); «Приобщение к месмеризму в романе “Странная история” не просто доказывает реальность сверхъестественного, но и в очередной раз становится инструментом утверждения христианской религии» (94, курсив везде наш — А. А.). Все же учение о существовании души, реальности сверхъестественного не является отличительным признаком христианства, а тезис о «сакральности» души, возможно, вообще выводит за рамки христианства в пантеизм. Вызывает сомнение, что оккультные практики могут служить утверждению христианской религии.
В рамках частного мнения здесь можно добавить, что христианские ассоциации и сравнения, проходящие устойчивым лейтмотивом через раздел о Диккенсе, в большинстве своем герменевтически весьма интересны и плодотворны, однако некоторые из них представляются несколько избыточными или натянутыми (пустая миска Оливера — евхаристическая чаша, с. 44; Монкс и Оливер — Каин и Авель, с. 50; падение Фейгина — падение Люцифера, с. 53 и т.п.).
Заметим здесь же, что выбор авторов, упомянутых во Введении в качестве важных для понимания философских истоков произведений Булвер-Литтона (Ф. Х. Брэдли, В. Н. Ильин, В. В. Зеньковский) требует пояснений, поскольку эти авторы работали в иную эпоху и частично представляют другую культуру.
Требует некоторого уточнения и представленная в работе концепция готического романа. Во-первых, поэтика классического готического романа включает, помимо отдаленных замков за пределами цивилизации (с. 75) также и городскую среду («Монах» М. Г. Льюиса), равно как и «обыденность» таинственного и «коммерческие», собственнические мотивы злодеяний (см. об этом лекции Н. Я. Берковского, который, кстати, почему-то не упомянут в работе в числе отечественных исследователей романтизма, с. 12). Во-вторых, действительно, некоторые авторы готических романов (Х. Уолпол, У. Бекфорд, М. Г. Льюис и др.) допускают реальное присутствие сверхъестественного в своем художественном мире (хотя писательские мотивы и стратегии здесь могут быть разными). Но готический роман может рассматриваться и как порождение эпохи Просвещения, празднующей освобождение от предрассудков и суеверий. Поэтому цитату из статьи Е. В. Халтрин-Халтуриной, которая относится к пародиям на готический роман («всему пугающему находится простое логическое объяснение, и иллюзия действия сверхъестественных сил разрушается», с. 76) можно приложить и к авторам «классического» готического романа, например, Энн Рэдклиф (на это также обращал внимание Н. Я. Берковский).
В обширной Библиографии (123 пункта) вопрос вызывает целесообразность включения в нее, помимо первого и самого недавнего издания произведений Булвер-Литтона, также некоторого (исчерпывающего?) количества иных изданий разных лет.
<...>
Магистерская диссертация А. Е. Строк написана ясным, лаконичным и точным языком, выдержана в рамках научного стиля, текст хорошо структурирован и логически безупречно выстроен. Особо следует отметить мастерство автора в построении текста на уровне абзаца. Единичные случаи неудачных выражений <...> только подчеркивают общую высокую языковую культуру этой весьма объемной работы (130 страниц основного текста).
Все высказанные замечания носят рекомендательный или частный характер и не умаляют бесспорные достоинства работы А. Е. Строк. Общая концепция работы, ее выводы представляются обоснованными и убедительными. Думается, что в следующих программных формулировках А. Е. Строк удалось выразить квинтэссенцию того идейного и духовного качества «современности», которое она проницательно распознала и убедительно продемонстрировала в наследии Э. Булвер-Литтона: «Все произведения писателя связаны общей темой невозможности цельного осмысления существования человека в мире, раздираемом противоречиями. В этом смысле Булвер-Литтона действительно стоит назвать воплощением викторианской эпохи, полной парадоксов» (с. 7-8); «Вероятно, что итогом оккультных исканий Булвер-Литтона становится осознание неполноценности любой философской системы. Подлинное знание рождается в столкновении различных картин мира и последующем диалоге, который и позволяет преодолеть ограниченность каждого из отдельных подходов» (с. 96).
Полагаю, что магистерское исследование Анастасии Евгеньевны Строк отвечает всем требованиям, предъявляемым к квалификационным работам соответствующего уровня, и заслуживает отличной оценки.
