Система Orphus
Назад в СССР
наша Родина словами поэтов и "шершавым языком плаката"
(к годовщине революции)


Рожденные в года глухие
Пути не помнят своего.
Мы — дети страшных лет России —
Забыть не в силах ничего.

Испепеляющие годы!
Безумья ль в вас, надежды ль весть?
От дней войны, от дней свободы —
Кровавый отсвет в лицах есть.

А. Блок, 1914
С Россией кончено… На последях
Её мы прогалдели, проболтали,
Пролузгали, пропили, проплевали,
Замызгали на грязных площадях,
Распродали на улицах: не надо ль
Кому земли, республик, да свобод,
Гражданских прав? И родину народ
Сам выволок на гноище, как падаль.
О, Господи, разверзни, расточи,
Пошли на нас огнь, язвы и бичи,
Германцев с запада, Монгол с востока,
Отдай нас в рабство, вновь и навсегда,
Чтоб искупить смиренно и глубоко
Иудин грех до Страшного Суда!

М. Волошин.
"Брестский мир", 23 ноября 1917
1

Белая гвардия, путь твой высок:
Черному дулу — грудь и висок.

Божье да белое твое дело:
Белое тело твое — в песок.

Не лебедей это в небе стая:
Белогвардейская рать святая
Белым видением тает, тает...

Старого мира — последний сон:
Молодость — Доблесть— Вандея — Дон.

11 марта 1918

2

Кто уцелел — умрет, кто мертв — воспрянет.
И вот потомки, вспомнив старину:
— Где были вы? — Вопрос как громом грянет,
Ответ как громом грянет: — На Дону!

Что делали? — Да принимали муки,
Потом устали и легли на сон.
И в словаре задумчивые внуки
За словом: долг напишут слово: Дон.

17 марта 1918

3

Волны и молодость — вне закона!
Тронулся Дон. — Погибаем. — Тонем.
Ветру веков доверяем снесть
Внукам — лихую весть:

Да! Проломилась донская глыба!
Белая гвардия — да! — погибла.
Но покидая детей и жен,
Но уходя на Дон,

Белою стаей летя на плаху,
Мы за одно умирали: хаты!

Перекрестясь на последний храм,
Белогвардейская рать — векам.

Благовещение 1918
Москва


М. Цветаева.
"Дон", 1918
Одни восстали из подполий,
Из ссылок, фабрик, рудников,
Отравленные темной волей
И горьким дымом городов.

Другие — из рядов военных,
Дворянских разоренных гнезд,
Где проводили на погост
Отцов и братьев убиенных.

В одних доселе не потух
Хмель незапамятных пожаров,
И жив степной, разгульный дух
И Разиных, и Кудеяров.

В других — лишенных всех корней —
Тлетворный дух столицы Невской:
Толстой и Чехов, Достоевский —
Надрыв и смута наших дней.

Одни возносят на плакатах
Свой бред о буржуазном зле,
О светлых пролетариатах,
Мещанском рае на земле…

В других весь цвет, вся гниль империй,
Всё золото, весь тлен идей,
Блеск всех великих фетишей
И всех научных суеверий.

Одни идут освобождать
Москву и вновь сковать Россию,
Другие, разнуздав стихию,
Хотят весь мир пересоздать.

<...>

И не смолкает грохот битв
По всем просторам южной степи
Средь золотых великолепий
Конями вытоптанных жнитв.

И там и здесь между рядами
Звучит один и тот же глас:
«Кто не за нас — тот против нас.
Нет безразличных: правда с нами».

А я стою один меж них
В ревущем пламени и дыме
И всеми силами своими
Молюсь за тех и за других.

М. Волошин.
"Гражданская война", 21 ноября 1919
Люблю часы, когда ложится
На землю ночь в Страстной Пяток.
В церквах мерцает Плащаница,
Апрельский воздух чист и строг.

И мнится: вкруг свечей струится
Неисчислимых душ поток,
Там их незримая светлица,
Им уготованный чертог.

Уснули ль маленькие дети,
Ушли ли скорбно старики —
Все царствуют в Христовом свете.

А здесь, у нас свистки, гудки,
Очередной набат в газете,
И только в сердце песнь тоски.

А. Солодовников.
"У Плащаницы", 1928


Я хотела б от сердца врага полюбить,
Оглянусь — и не вижу врага,
Всей душою хотела бы злобу простить,
Да никто мне не делает зла.

За себя никого я нигде не виню,
Но могу ли за брата простить
Иль того, кто святыню родную мою
И любимый народ оскорбит?

Берегись, мое сердце, и в корне глуши —
Ты берешься прощать и судить.
Или в этом ты видишь смиренье души,
Иль дана тебе власть обвинить?

Не смотри высоко, кротко путь совершай,
Осуди прежде страсти твои.
Перед Господом душу всегда очищай,
Непорочною совесть храни.

Кто общественный врач, рассуждать не желай —
Помудрее тебя разберут.
Со смиреньем молитву сердечную дай,
Пусть с любовью все дни протекут.

Тебе зла не хотят, не имеешь врагов,
Так и ты добротою плати,
Воспитай в своем сердце смиренье, любовь,
И душою всем благо дари.

Св. мчц. Татьяна Гримблит
"Обличение", 1932


— Что за помин?
— Помин общий.
— Кто гуляет?
— Кулаки!
Поминаем душ усопших,
Что пошли на Соловки.

Их не били, не вязали,
Не пытали пытками,
Их везли, везли возами
С детьми и пожитками.
А кто сам не шёл из хаты,
Кто кидался в обмороки, —
Милицейские ребята
Выводили под руки…

<...>

— А кто платил,
Когда я не платил?
За каждый стог,
Что в поле метал,
За каждый рог,
Что в хлеву держал,
За каждый воз,
Что с поля привёз,
За собачий хвост,
За кошачий хвост,
За тень от избы,
За дым от трубы,
За свет и за мрак,
И за просто, и за так...

А. Твардовский.
"Страна Муравия", 1934-36


 Крепли музы, прозревая,
      Что особой нет беды,
      Если рядом убивают
      Ради Веры и Мечты.

      Взлёт в надеждах и в законах:
      «Совесть — матерь всех оков...»
      И романтик в эшелонах
      Вёз на север мужиков.

      Вёз, подтянутый и строгий,
      Презирая гнёт Земли...
      А чуть позже той дорогой
      Самого его везли.

      Но запутавшись в причинах,
      Вдохновляясь и юля,
      Провожать в тайгу невинных
      Притерпелась вся земля.

      Чьё-то горе, чья-то вера. —
      Смена лиц, как смутный сон:
      Те — дворяне, те — эсеры
      Те — попы... А это — он.

      И знакомые пейзажи,
      Уплывая в смутный дым,
      Вслед ему глядели так же,
      Как недавно вслед другим.

      Равнодушно... То ль с испуга,
      То ль, как прежде, веря в свет...
      До сих пор мы так друг друга
      Всё везём. И смотрим вслед.

      Может, правда, с ношей крестной,
      Веря в святость наших сил,
      Эту землю Царь Небесный,
      Исходив, благословил.

      Но коль так, — то жадный к славе
      Вслед за ним (игрок! нахал!)
      Срок спустя
                            на тройке дьявол,
      Ухмыляясь, вслед скакал.     

Н. Коржавин.
"Двадцатые годы", 1970
Мы живем, под собою не чуя страны,
Наши речи за десять шагов не слышны,

А где хватит на полразговорца,
Там припомнят кремлевского горца.

Его толстые пальцы как черви жирны,
А слова как пудовые гири верны —

Тараканьи смеются усища
И сияют его голенища.

А вокруг него сброд тонкошеих вождей,
Он играет услугами полулюдей —

Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет,
Он один лишь бабачит и тычет.

Как подкову, кует за указом указ —
Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз.

Что ни казнь у него, то малина
И широкая грудь осетина.

О. Мандельштам, ноябрь 1933


А Бог с вами!
Будьте овцами!
Ходите стадами, стаями
Без меты, без мысли собственной
Вслед Гитлеру или Сталину

Являйте из тел распластанных
Звезду или свасты крюки.

М. Цветаева, 23 июня 1934

 Это было, когда улыбался
      Только мертвый, спокойствию рад.
      И ненужным привеском качался
      Возле тюрем своих Ленинград.

      И когда, обезумев от муки,
      Шли уже осужденных полки,
      И короткую песню разлуки
      Паровозные пели гудки,

      Звезды смерти стояли над нами,
      И безвинная корчилась Русь
      Под кровавыми сапогами
      И под шинами черных марусь.     

А. Ахматова.
"Реквием", ноябрь 1935
 Уводили тебя на рассвете,
      За тобой, как на выносе, шла,
      В темной горнице плакали дети,
      У божницы свеча оплыла.

      На губах твоих холод иконки,
      Смертный пот на челе... Не забыть!
      Буду я, как стрелецкие женки,
      Под кремлевскими башнями выть.

А. Ахматова.
"Реквием", ноябрь 1935
I

 Узнала я, как опадают лица,
      Как из-под век выглядывает страх,
      Как клинописи жесткие страницы
      Страдание выводит на щеках,
      Как локоны из пепельных и черных
      Серебряными делаются вдруг,
      Улыбка вянет на губах покорных,
      И в сухоньком смешке дрожит испуг.
      И я молюсь не о себе одной,
      А обо всех, кто там стоял со мною,
      И в лютый холод, и в июльский зной
      Под красною ослепшею стеною.

     
II

      Опять поминальный приблизился час.
      Я вижу, я слышу, я чувствую вас:

      И ту, что едва до окна довели,
      И ту, что родимой не топчет земли,

      И ту, что красивой тряхнув головой,
      Сказала: "Сюда прихожу, как домой".

      Хотелось бы всех поименно назвать,
      Да отняли список, и негде узнать.

      Для них соткала я широкий покров
      Из бедных, у них же подслушанных слов.

      О них вспоминаю всегда и везде,
      О них не забуду и в новой беде,

      И если зажмут мой измученный рот,
      Которым кричит стомильонный народ,

      Пусть так же они поминают меня
      В канун моего поминального дня.

      А если когда-нибудь в этой стране
      Воздвигнуть задумают памятник мне,

      Согласье на это даю торжество,
      Но только с условьем — не ставить его

      Ни около моря, где я родилась:
      Последняя с морем разорвана связь,

      Ни в царском саду у заветного пня,
      Где тень безутешная ищет меня,

      А здесь, где стояла я триста часов
      И где для меня не открыли засов.

      Затем, что и в смерти блаженной боюсь
      Забыть громыхание черных марусь,

      Забыть, как постылая хлопала дверь
      И выла старуха, как раненый зверь.

      И пусть с неподвижных и бронзовых век
      Как слезы, струится подтаявший снег,

      И голубь тюремный пусть гулит вдали,
      И тихо идут по Неве корабли.

А. Ахматова.
"Реквием", около 10 марта 1940, Фонтанный Дом
Вместе — инок, вор и я
Заперты в вагон.
Нас ведёт История
Под крутой уклон.

Едет вор с усмешкою,
Для него везде
Есть навар, не мeшкая,
На чужой беде.

Поддевает: «Нытики,
Плясовую жарь!»
И у старца вытянул
Из мешка сухарь.

Инок, бед не меряя,
Забывая боль,
В мировой мистерии
Исполняет роль.

Как при электролизе,
Человечий род
К двум различным полюсам,
Разделясь, идёт.

Всё под солнцем сдвинуто,
Спутаны места.
Благо тем, кто с иноком
Держится Христа.

А. Солодовников.
"На этапе в 1938 г.", 1961
Здесь страданье, и преступленья,
И насилье гноятся всечасно,
Здесь тайна грехопаденья
Для ума открывается ясно.

Здесь подвижник, вор и убийца
Вместе заперты палачами.
Здесь одно спасенье ― молиться
И о детстве думать ночами.

А. Солодовников.
"В лагере (1938 год)", 1961
Над нашими домами разносится набат,
     и затемненье улицы одело.
     Ты обучи любви, Арбат,
     а дальше — дальше наше дело.

     Гляжу на двор арбатский, надежды не тая,
     вся жизнь моя встает перед глазами.
     Прощай, Москва, душа твоя
     всегда-всегда пребудет с нами!

     Расписки за винтовки с нас взяли писаря,
     но долю себе выбрали мы сами.
     Прощай, Москва, душа твоя
     всегда-всегда пребудет с нами!

     Прощай, Москва, душа твоя
     всегда-всегда пребудет с нами!

Б. Окуджава.
"Песня московских ополченцев", 1969
 Джазисты уходили в ополченье,
     цивильного не скинув облаченья.
     Тромбонов и чечеток короли
     в солдаты необученные шли.

     Кларнетов принцы, словно принцы крови,
     магистры саксофонов шли,
                                                    и, кроме,
     шли барабанных палок колдуны
     скрипучими подмостками войны.

     На смену всем оставленным заботам
     единственная зрела впереди,
     и скрипачи ложились к пулеметам,
     и пулеметы бились на груди.

     Но что поделать, что поделать, если
     атаки были в моде, а не песни?
     Кто мог тогда их мужество учесть,
     когда им гибнуть выпадала честь?

     Едва затихли первые сраженья,
     они рядком лежали. Без движенья.
     В костюмах предвоенного шитья,
     как будто притворяясь и шутя.

     Редели их ряды и убывали.
     Их убивали, их позабывали.
     И все-таки под музыку Земли
     их в поминанье светлое внесли,

     когда на пятачке земного шара
     под майский марш, торжественный такой,
     отбила каблуки, танцуя, пара
     за упокой их душ.
                                      За упокой.

Б. Окуджава.
"Джазисты", 1959
Я знаю, никакой моей вины
В том, что другие не пришли с войны,
В том, что они — кто старше, кто моложе —
Остались там, и не о том же речь,
Что я их мог, но не сумел сберечь, —
Речь не о том, но все же, все же, все же…

А. Твардовский, 1966


Товарищ Сталин!
Слышишь ли ты нас?
Заламывают руки,
Бьют на следствии.
О том, что невиновных
Топчут в грязь,
Докладывают вам
На съездах и на сессиях?

Товарищ Сталин!
Камни говорят
И плачут, видя
Наше замерзание.
Вы сами были в ссылках,
Но навряд
Вас угнетало
Так самодержавие.

Товарищ Сталин.
Заходи в барак,
Окинь суровым взглядом
Нары длинные.
Тебе доложат,
Что я подлый враг,
Но ты взгляни
В глаза мои невинные.

Я — весь Россия!
Весь, как сноп, дымлюсь,
Зияю телом,
Грубым и задубленным.
Но я ещё когда-нибудь явлюсь,
Чтобы сказать
От имени загубленных.

Ты прячешься,
Ты трусишь,
Ты нейдёшь,
И без тебя бегут в Сибирь
Составы скорые.
Так, значит, ты, Верховный,
Тоже ложь,
А ложь подсудна,
Ей судья — история!

В. Боков, «Письмо товарищу Сталину из лагеря»
1944, Лагерь Орлова-Розово Кемеровской области


Все, с чем Россия
            в старый мир врывалась,
Так что казалось, что ему пропасть,—
Все было смято... И одно осталось:
Его
         неограниченная
                                       власть.
Ведь он считал,
            что к правде путь —
                                          тяжелый,
А власть его
                сквозь ложь
                                    к ней приведет.
И вот он — мертв.
                    До правды не дошел он,
А ложь кругом трясиной нас сосет.
Его хоронят громко и поспешно
Ораторы,
                    на гроб кося глаза,
Как будто может он
                из тьмы кромешной
Вернуться,
                 все забрать
                                      и наказать.
Холодный траур,
                         стиль речей —
                                                  высокий.
Он всех давил
                     и не имел друзей...
Я сам не знаю,
                         злым иль добрым роком
Так много лет
                    он был для наших дней.
И лишь народ
                    к нему не посторонний,
Что вместе с ним
                    все время трудно жил,
Народ
             в нем революцию
                                             хоронит,
Хоть, может, он того не заслужил.
В его поступках
                       лжи так много было,
А свет знамен
                      их так скрывал в дыму,
Что сопоставить это все
                                  не в силах —
Мы просто
                слепо верили ему.
Моя страна!
                  Неужто бестолково
Ушла, пропала вся твоя борьба?
В тяжелом, мутном взгляде Маленкова
Неужто нынче
                     вся твоя судьба?
А может, ты поймешь
                                    сквозь муки ада,
Сквозь все свои кровавые пути,
Что слепо верить
                     никому не надо
И к правде ложь
                      не может привести.

Н. Коржавин, март 1953
Это те, что кричали: "Варраву
Отпусти нам для праздника", те,
Что велели Сократу отраву
Пить в тюремной глухой тесноте.

Им бы этот же вылить напиток
В их невинно клевещущий рот,
Этим милым любителям пыток,
Знатокам в производстве сирот.

А. Ахматова.
"Защитникам Сталина", 1962?


Душа моя, печальница
О всех в кругу моем,
Ты стала усыпальницей
Замученных живьем.

Тела их бальзамируя,
Им посвящая стих,
Рыдающею лирою
Оплакивая их,

Ты в наше время шкурное
За совесть и за страх
Стоишь могильной урною,
Покоящей их прах.

Их муки совокупные
Тебя склонили ниц.
Ты пахнешь пылью трупною
Мертвецких и гробниц.

Душа моя, скудельница,
Всё, виденное здесь,
Перемолов, как мельница,
Ты превратила в смесь.

И дальше перемалывай
Всё бывшее со мной,
Как сорок лет без малого,
В погостный перегной.

Б. Пастернак.
"Душа", 1956
[...]

Где бродили по зоне КаЭры,*
Где под снегом искали гнилые коренья,
Перед этой землей ― никакие премьеры,
Подтянувши штаны, не преклонят колени!
Над сибирской Окою, над Камой, над Обью,
Ни венков, ни знамен не положат к надгробью!
Лишь, как Вечный огонь, как нетленная слава ―
Штабеля! Штабеля! Штабеля лесосплава!

Позже, друзья, позже,
Кончим навек с болью,
Пой же, труба, пой же!
Пой, и зови к бою!
Медною всей плотью
Пой про мою Потьму!
Пой о моем брате ―
Там, в ледяной пади!..

[...]

* КаЭры - так в советских лагерях называли 58 статью (контрреволюционеры).

А. Галич
"Баллада о вечном огне"
31 декабря 1968, Дубна
 Протопи ты мне баньку по-белому,
     Я от белого свету отвык,
     Угорю я и мне угорелому
     Пар горячий развяжет язык.

     Протопи, протопи,
     Протопи ты мне баньку, хозяюшка,
     Раскалю я себя, распалю,
     На полоке у самого краюшка
     Я сомненья в себе истреблю.

     Разомлею я до неприличности,
     Ковш холодный и всё позади,
     И наколка времён культа личности
     Засинеет на левой груди.

     Протопи, протопи,
     Протопи ты мне баньку по-белому,
     Я от белого свету отвык,
     Угорю я и мне угорелому
     Пар горячий развяжет язык.

     Сколько веры и лесу повалено,
     Сколь изведано горя и трасс,
     А на левой груди профиль Сталина,
     А на правой — Маринка анфас.

     Эх, за веру мою беззаветную
     Сколько лет отдыхал я в раю,
     Променял я на жизнь беспросветную
     Несусветную глупость мою.

     Протопи, протопи,
     Протопи ты мне баньку по-белому,
     Я от белого свету отвык,
     Угорю я и мне угорелому
     Пар горячий развяжет язык.

     Вспоминаю, как утречком раненько
     Брату крикнуть успел: "Пособи",
     И меня два красивых охранника
     Повезли из Сибири в Сибирь.

     А потом на карьере ли, в топи ли,
     Наглотавшись слезы и сырца,
     Ближе к сердцу кололи мы профили,
     Чтоб он слышал, как рвутся сердца.

     Протопи, протопи,
     Не топи ты мне баньку по-белому,
     Я от белого свету отвык,
     Угорю я и мне угорелому
     Пар горячий развяжет язык.

     Ох, знобит от рассказа дотошного,
     Пар мне мысли прогнал от ума,
     Из тумана холодного прошлого
     Окунаюсь в горячий туман.

     Застучали мне мысли под темечком,
     Получилось, я зря им клеймён,
     И хлещу я берёзовым веничком
     По наследию мрачных времён.

     Не топи, протопи, не топи,
     Протопи ты мне баньку по-белому,
     Чтоб я к белому свету привык,
     Угорю я и мне угорелому
     Пар горячий, ковш холодный
     Развяжет язык.

     Протопи, не топи,
     Протопи...

В. Высоцкий.
"Банька по-белому", 1968
 О чем ты успел передумать, отец расстрелянный мой,
      когда я шагнул со сцены, растерянный, но живой?
      Как будто шагнул я со сцены в полночный московский уют,
      где старым арбатским ребятам бесплатно судьбу раздают.

      По-моему, все распрекрасно, и нет для печали причин,
      и грустные те комиссары идут по Москве, как один,
      и нету, и нету погибших средь старых арбатских ребят,
      лишь те, кому нужно, уснули, но те, кому нужно, не спят.

      Пусть память — нелегкая служба, но все повидала Москва,
      и старым арбатским ребятам смешны утешений слова.

Б. Окуджава.
"Песенка об арбатских ребятах", 1957
Убили моего отца
Ни за понюшку табака.
Всего лишь капелька свинца —
Зато как рана глубока!

Он не успел, не закричал,
Лишь выстрел треснул в тишине.
Давно тот выстрел отзвучал,
Но рана та еще во мне.

Как эстафету прежних дней
Сквозь эти дни ее несу.
Наверно, и подохну с ней,
Как с трехлинейкой на весу.

А тот, что выстрелил в него,
Готовый заново пальнуть,
Он из подвала своего
Домой поехал отдохнуть.

И он вошел к себе домой
Пить водку и ласкать детей,
Он — соотечественник мой
И брат по племени людей.

И уж который год подряд,
Презревши боль былых утрат,
Друг друга братьями зовем
И с ним в обнимку мы живем.

Б. Окуджава, 1966
Не слишком-то изыскан вид за окнами,
Пропитан гарью и гнилой водой.
Вот город, где отца моего кокнули.
Стрелок тогда был слишком молодой.

Он был обучен и собой доволен.
Над жертвою в сомненьях не кружил.
И если не убит был алкоголем,
То, стало быть, до старости дожил.

И вот теперь на отдыхе почетном
Внучат лелеет и с женой в ладу.
Прогулки совершает шагом четким
И вывески читает на ходу.

То в парке, то на рынке, то в трамвае
Как равноправный дышит за спиной.
И зла ему никто не поминает,
И даже не обходят стороной.

Иные времена, иные лица.
И он со всеми как навеки слит.
И у него в бумажнике — убийца
Пригрелся и усами шевелит.

И, на тесемках пестрых повисая,
Гитары чьи-то в полночи бренчат,
А он все смотрит, смотрит, не мигая,
На круглые затылочки внучат.

Б. Окуджава, 1966
 Еще жив человек,
      Расстрелявший отца моего
      Летом в Киеве, в тридцать восьмом.

      Вероятно, на пенсию вышел.
      Живет на покое
      И дело привычное бросил.

      Ну, а если он умер, —
      Наверное, жив человек,
      Что пред самым расстрелом
      Толстой
      Проволокою
      Закручивал
      Руки
      Отцу моему
      За спиной.

      Верно, тоже на пенсию вышел.

      А если он умер,
      То, наверное, жив человек,
      Что пытал на допросах отца.

      Этот, верно,
      на очень хорошую пенсию вышел.

      Может быть, конвоир еще жив,
      Что отца выводил на расстрел.

      Если б я захотел,
      Я на родину мог бы вернуться.

      Я слышал,
      Что все эти люди
      Простили меня.

И. Елагин.
"Амнистия", 1986
Скопляясь массой, люди — звери,
Толпа кричит: "Распни! Распни!"
Мы лишь тогда приходим к вере,
Когда с душой своей одни.
Господь спасает человека,
А не толпу, и не народ.
Крещаемых, входящих в реку,
Поодиночке Дух ведёт.
И через жизнь идут незримо
Владыки тайные рабы.
Они уже несовместимы
С ареною земной борьбы.
Их упованье — не коммуна,
Не кибернетики дары.
Для них звучат иные струны,
И светят новые миры.

А. Солодовников.
"Раздумья", 1961




В воде зазеленевший прутик тополиный
Чудеснее кибернетической машины.
Картошки хвост, проросший в яме где-то,
Таинственней космической ракеты.
Там человек использовал закон,
Здесь — сам закон, каким он сотворён.

А. Солодовников.
"Апрельские заметки", 1961?


Мальчик мой милый в коротких штанишках!
Я ухожу, а ты остаешься.
И будут твердить тебе устно и в книжках,
Что ты перестройки всемирной добьешься.

Что ты полетишь на другие планеты,
Поставишь на службу расщепленный атом,
У космоса новые вырвешь секреты
И сделаешь мир бесконечно богатым.

Что ты чудодействием техники брызнешь
На все, что подвержено Смерти и Горю,
И люди придут к ослепительной жизни
Не где-то, когда-то, а близко и вскоре.

Мой милый, мой бедный доверчивый мальчик,
Все это — игрушки, твое обольщенье.
Чем дольше играешь, тем дальше и дальше
Отводится миг твоего просветленья.

Но смерть приведет этот час за собою.
Поймешь ты, да поздно, уж силы иссякли,
Что целую жизнь ты бессмысленно строил
Удобное кресло к финалу спектакля.

Что путь твой был предков извечной тропинкой,
Что двигался, дедов своих не догнав ты,
Хотя они шли в большинстве по старинке,
А ты пролетел в корабле астронавта.

И вот уже Смерти всеобщие двери!
Войдешь в них и ты со всемирным теченьем,
И скажешь: — Зачем я, зачем я не верил,
Что жизнь — это к Вечности приготовленье.

Зачем не собрал я богатство другое —
Сокровища сердца! Они б не иссякли,
Ведь целую жизнь ты бессмысленно строил
Удобное кресло к финалу спектакля.

А. Солодовников.
"Смотря на детей", 1960-е гг.


Нервы,
            нервы...
Разгулялись, однако, они на Руси.
"Первый я!"
                  "Нет, я первый!" —
и в поэзии,
                  и на стоянке такси.
Словно пропасть
меж людьми,
                  даже если впритирку трещащие швы.
"Что вы прётесь?"
                        "Чего вы орёте?"
                                                "А вы?"
Обалденье
подкашивает людей
от галденья
магазинных,
                        автобусных,
                                                прочих очередей.
Добыванье
ордеров и путёвок,
                        бесчисленных справок,
                                                      сапог на меху —
это как добиванье
самих же себя на бегу.
Чтоб одеться красиво,
надо быть начеку.
Надо хищно,
                  крысино
урывать по клочку.
На колготки из Бельгии,
на румынскую брошь
наши женщины бедные
чуть не с криком: "Даешь!"
От закрута,
                  замота,
от хрустенья хребта
что-то в душах
                  замолкло,
жабы прут изо рта.
Горький воздух собесов
и нотариальных контор
пробуждает в нас бесов,
учиняющих ор.
Не по адресу
                        жажда мести,
не по адресу мат спьяна.
Плюнуть в ближнего легче,
                                                если
не доплюнуть до тех,
                                    чья вина...

Е. Евтушенко.
"Нервы взрослых", 1971-1977


Шла эпоха застоя…
А мы молоды были!
Мы не знали покоя —
Пели, пили, любили.
От докладов скучали,
Восхищались Высоцким,
На гитарах бренчали
У подъездов подростки.
Было небо синее,
Были люди попроще,
Юбки были длиннее,
И берёзовей рощи.
Что-то где-то решали
Мавзолейные старцы.
Нам они не мешали
В парке всласть целоваться.
Поважнее заботы —
Драмы личного плана.
Жизнь текла, как по нотам,
Пела Пьеха с экрана.
В той застойной эпохе —
Наша чистая юность.
…Говорят — жили плохо,
Только я бы вернулась!

Е. Ткалич.
«Эпоха застоя», 2011

 На улицах Москвы надежды голос слышен.
      Он слаб и одинок, но сладок и возвышен.
      Уже который раз он разрывает тьму...
      И хочется верить ему.

      Когда пройдет нужда за жизнь свою бояться,
      тогда мои друзья с прогулки возвратятся,
      и расцветёт Москва от погребов до крыш...
      Тогда опустеет Париж.

      А если всё не так, а всё как прежде будет,
      пусть Бог меня простит, пусть сын меня осудит,
      что зря я распахнул счастливые крыла...
      Что ж делать? Надежда была.

Б. Окуджава, 1988
Вселенский опыт говорит,
что погибают царства
не оттого, что тяжек быт
или страшны мытарства.

А погибают оттого
(и тем больней, чем дольше),
что люди царства своего
не уважают больше.

Б. Окуджава.
«Б. Слуцкому», 1968





Здесь представлены те явления (и поэтическая реакция на них), которые выражают официальную идеологию СССР и ее последствия в разных областях жизни. Реальность Советской России, конечно, не исчерпывается этими явлениями. Но коммунистическая идеология обусловила очень многое в жизни страны и бросала на все свой специфический отблеск. Понимание важной роли идеологии в СССР и определило подборку этих материалов, в которых коммунистический нарратив звучит в иконографии плакатов, а в поэтических строках воплощается реальность, вступающая с официальной её версией в проблемные отношения.




Еще по теме




ПОСЛЕСЛОВИЕ

И моя душа тоскует по Советскому Союзу.
Уральский протоиерей

На река́х Вавилонских... Известны печальные строки,
Но касались, как видим, и там покаянных глубин.
На советских реках говорить запрещалось о Боге:
Плен советский безбожный страшней вавилонских чужбин.

Что за время настало? Откуда повсюду подмены?
Стал монахом тиран, всесоюзным курортом — ГУЛАГ.
Позабыли отцы, вспоминая доступные цены,
Что людей зарывали тогда без молитв, как собак.

Мне напомнят, конечно, счастливое детство у моря,
Целину, кукурузу, коммуну за ближней межой.
И кино про уборку, и пир на колхозном просторе —
Был бы рад за людей, если б те не платили душой.

Кто припомнит картину: в Артеке ребячья ватага,
Все с крестами несутся и славят безбожную власть?
И представить смешно: не для всех черноморское благо,
Без удавки на шее в Артек никому не попасть.

Хоть родился в Союзе, однако советским я не был.
И не прыгал, как все — человек покорил небеса!
Я на небо глядел, на бездонное звёздное небо,
И скорбел, что когда-то навечно закрою глаза.

Не вступал в комсомол, с малолетства претила измена,
Крест нательный носил, но тайком, опасаясь невзгод:
Плен советский намного страшней вавилонского плена —
Становился безбожной ордой православный народ.

Две дороги в стране. Вы шагали к победам упрямо,
Высоко поднимая плакаты и с идолом стяг.
Вы смотрели на стройки, а мы на развалины Храмов.
Вы стремились вперёд, чтоб, дойдя, пировать на костях.

Ум и совесть, и честь — только партия этим владела!
Остальных обрекла жить без совести, чести, ума.
И душе ничего! Пятилетки и стройки для тела!
Всех, кто думал иначе, ждала иль сума, иль тюрьма.

Слышу слева и справа истошные вопли-укоры —
Мол, отец фронтовик, а сынок на отца восстаёт.
Но отвечу исчадьям взрывавших святые соборы:
Мой отец воевал, защищая не власть, а народ.

Забывается всё, и святое мешается с тленом.
Кто когда на Руси оды тяжкому игу слагал?
Был ли русич такой, чтобы он, воротившись из плена,
Воспевал полоненье и чтил юбилеи врага?

Таковых не бывало: иуд на Руси отлучали,
Величали Святой нашу Матушку-Русь неспроста.
Шли за веру на смерть и потомкам своим завещали:
Русский — значит Христов, Русь не может стоять без Христа!

На реках Вавилонских молчали органы и трубы,
И ведомые в плен возносили молитвы Творцу...
Коль тоска — смертный грех, то по плену тоска грех сугубый,
И служителю Правды об узах тужить не к лицу.


иеромонах Роман (Матюшин), 20-22 декабря 2018












Hosted by uCoz